В Тридевятое царство попаданкам вход запрещен! (СИ)
И тут пень вдруг резко взмыл вверх, а я начала проваливаться под землю.
“Ой, мамочки, это совсем не та сказка”, — успела подумать и глаза зажмурила, чтоб в нору провалиться, как Алиса. Мысленно уже даже на пирожки настроилась, грибы и гусениц. Но меня за шиворот чья-то рука поймала и вверх дернула. И где, спрашивается, справедливость?
Аккуратно один глазик приоткрыла. Годимир. За шкирку держит. Как котенка.
— Спасибо вам, — говорю, — но наверное можно уже ставить.
Тем более, что стоя головой крутить удобнее значительней. А посмотреть было на что. Пень этот точно не Лесь, потому что он воротами оказался.
И как я ногой топнула сдуру, так ворота проявились и открылись. И стоим мы такие с лешим неподалеку от околицы деревеньки небольшой, и видим, как Маркизонька моя, сквозь жердины проскальзывает и, задрав хвостик, уже по улице вперед топает.
Ну не оставлять же мою кошечку одну? На такую красоту желающие сразу найдутся! Схватила лешего под руку и потащила следом, а то стоит, как дурак, глазами лупает, а Маркизу ловить и не думает.
— А мы это, кстати, где? — у деверя поинтересовалась.
— В деревне, где живет Марья-Искусница, судя по всему.
О, это мы удачно попали!
Маркиза остановилась возле небольшого ухоженного домика и посмотрела на меня.
— Тут? — спросила я Годимира.
Он молча кивнул. Все время, что мы шли по деревне, леший недовольно хмурился, но я к нему с разговорами не лезла. Он вообще меня не больно-то и привечает. Ну и ладно, зато у меня Маркиза есть.
С подачи кошки постучала в дверь.
Никто не открыл. Огляделась. И вот вроде все хорошо, ладненько так, глазу приятно, но что-то не так.
Ни собаки, ни кошки, ни птицы нет. И клумбы как-то сорняком подзатянуло. Пыль опять же на крыльце на балясинах и перилах.
— Тут уж давно никто не появлялся, судя по всему, — поделилась я наблюдениями с лешим. — Куда Марья пойти могла?
— Надо у Пелагеи спросить, мачехи ейной, — буркнул недовольно.
Пошли искать Пелагею. Кошку я на руки взяла, а то мало ли. Очень подозрительная деревня, в ней вон люди пропадают. Творческая интеллигенция, между прочим.
У нужного дома лаем залился пес и я за Годимира отступила, лишь Маркизу покрепче перехватила. Хотя ей все равно было, она только щурилась, глядя на то, как пес захлебывается.
На лай из дома баба выскочила. Исполинских размеров. Я про кикимору Агафью говорила, что она пышечка? Забудьте! Она рядом с этой бабищей тростиночка, что не ветру клониться. И до того баба неопрятная, да некрасивая, лицо рябое, ос картохой, глазки маленькие и цепкие. А уж как недобро смотрит-то! Я подумала и кошку лешему сунула, у него надежнее будет. Говорю же, очень подозрительна деревня, не случайно Годимир хмурится.
А баба ручище свои с мою голову размером каждая о засаленный передник вытерла, да как на собаку гаркнет! Та сразу хвост поджала и в конуру спряталась.
Ага, запомню, вот так орать надо, а не то что я волку пальчиком грозила. Да он бы мне этот пальчик — ам и нету. А кстати, куда он делся, сбежал поди от пня-то волшебного?
— Пелагея, мы Марью ищем, где она? спросил леший.
— Ой, горе горькое, — запричитала бвба, словно ей кто кнопку “вкл” нажал. — Ой, беда-то какая! Ох, похитили Марьюшку, похитили доченьку мою любимую-ю-у!
Она еще голову задрала и это ее “ую-у-у” в конце словно воем прозвучало. Даже пес в конуре подвывать начал. А баба поддержке видать обрадовалась, потому что еще громче продолжила:
— Да на кого же нас сиротинка покинула? Ой, горе горькое…
— Пелагея, можно конкретнее? — Годимир не расположен был слушать предстоящий концерт.
Баба высморкалась в передник и спокойно сообщила:
— А нету Марьи, ее Кощей забрал.
— То есть как забрал? Куда?
— А я почем знаю? К себе забрал. В услужение! А как же мы без деточки-то, без доченьки любимой… — снова запричитала крайне неприятная женщина и схватилась для достоверности за грудь.
— Как решили, что Кощей? — леший объемами не впечатлился и слушать излияния не пожелал.
— Ну как? Пришла я к ней в дом спросить, не надо ли чего по хозяйству подсобить, а то ведь все в делах, все в трудах Марьюшка у нас, аки пчела. А сейчас то и помочь нам некому, все Паранюшке моей самой приходится делать — и шить. и вышивать, и вязать с ночи до утра. Ой, нет у нас больше помощницы, люди ж добрые, это ж что такое на свете деется? — завела привычную песню тетка.
— Пришла и что? С чего взяла, что Марью Кощей-то похитил? — опять испортил сольное выступление леший.
— А то кто ж? Следы от коня были. И кость рядом лежала, да!
Меня аргументы тетки, мягко говоря, смущали, и лешего видимо тоже не впечатлили.
— Еще что-то? — строго спросил он.
Тетка забегала глазами по сторонам и остановилась на веревке с бельем.
— Да, — закивала она так, что все ее три подбородка заколыхалась. — Еще там трусы были. Черные, как ночь! — заявила она. — В черепушках. Точно его! А что вы от Марьи-то хотели, Паранюшка моя не хуже спроворит!
Не, нельзя мне такое говорить! Сразу представила себе костлявого мужичонку в атласных семейниках с золотыми “черепушками”. Блин, вернусь, обязательно сошью такие.
— Не надо ничего, мы только ниток купить хотели, — сказала я, мысленно уже кроя ткань.
— А! Есть, есть! Погодите, щас принесу все, выберете себе, — махнула рукой бабища и скрылась в доме.
Она притащила целую корзинку с рукоделием, там были и нитки-иголки, и ленты, и кружева.
— А можно все забрать? — спросила я.
Тетка замялась, но монета, мелькнувшая в руках лешего решила дело. Глаза Пелагеи алчно сверкнули, и она сунула мне все вместе с корзинкой.
— Забирайте и не обессудьте, некогда мне лясы точить, по дому работы век не переделать, — негостеприимная хозяйка скрылась в доме, хлопнув дверью.
“Да чтоб тебе и правда ее век делать и не переделать”, — думала я, идя прочь от дома вздорной бабы.
Теперь нитки у меня были, но возвращаться к Агафье не хотелось. Да и Марью жалко.
— Врет твоя Пелагея, как дышит, — сказала я лешему, задумчиво шагающему куда-то прочь с Маркизой на руках. — А Марья, наверное, и вправду в беде. Надо бы выручить, как думаешь, Годимир?
Глава 22. Спасти Марью! И Лину заодно...
Леший отвечать не торопился, он взглянул на меня с некоторым раздражением и пожал плечами. Но раз не послал, я бросилась в атаку:
— Как ты можешь быть таким черствым? Может быть, искуснице грозит опасность. Или она вообще в плену. А может, эта Пелагея ее в подвале держит. Мы должны все узнать наверняка. Если не хочешь, то и не надо, а я пойду и прослежу за ней! И отдай мою кошку, чурбан бесчувственный. Пень равнодушный.
Я повесила корзинку с рукоделием на локоть и попыталась отобрать у лешего кошку. За время моего монолога он не сказал ни слова, даже с шагу не сбился. А мне обидно стало. Сама не понимаю,чего я так завелась. Говорю же, в обычной жизни я нормальная, а тут... Гормоны, наверное.
И вот стоило подумать про гормоны, как и про Леся вспомнила. И какие у него руки нежные и глаза внимательные. И как бросил он меня одну на тропинке, чудовище бесчувственное. Еще обидней стало. Точно, лешим всем пнями надо быть, это их основной облик! Всхлипнула.
— Ладно, проследим за ней, только не реви, — сказал леший, забирая у меня кошку обратно.
Кто не реви, я не реви? Да я даже не собиралась!
Ну так чуть-чуть если только.
— Но я сам пойду, ты в пень превратиться не можешь, — продолжил леший, разворачиваясь в сторону леса. — Тебя спрячем.
Кого спрячем, меня спрячем? Не надо меня прятать, я против!
— А то, что посреди улицы вдруг неопознанный пень появится, это, ты полагаешь, никого не удивит?
— И что ты предлагаешь? — леший опять смотрел на меня недовольно. Фу, какой бука. То ли дело мой Лесь…
Так, я поняла! Это моя татушка проснулась! Почесала под рукавом. Заморозка заканчивается что-ли? Ниче, у меня еще зелье есть и камушек, продержимся. Вот Марью спасем и сразу домой.