Лунные ночи
Еремин не видел Семенова еще с того самого пленума, после которого тот вернулся в свой кабинет второго секретаря. С тех пор он успел оправиться, держался с былой уверенностью. Вернулась к нему утраченная было решительность слов и жестов. В конце концов, он ведь продолжал оставаться вторым секретарем обкома. Кое-что Еремин заметил у него и новое. Например, разговаривая, Семенов нередко теперь ронял: «я думаю», «мне думается», как это делал Тарасов. Михаил Брагин рассказал Еремину и другие подробности о Семенове. Оказывается, у него появилась новая, неизвестная ранее черта, сходная с такой же чертой в характере у Тарасова. Рассказывали, что Тарасов неравнодушен к зеленому полю стадиона и по-детски унывает, когда местные футболисты проигрывают иногородним. С некоторых пор эта страсть проснулась и у Семенова, он теперь не пропускал ни одного футбольного матча. Заметил Еремин изменение и в его одежде: он теперь носил не куртку с накладными карманами, а обыкновенный костюм с галстуком, шляпу.
Есть люди, которые тем охотнее усваивают внешние черты и манеры вышестоящих авторитетов, что искренне думают, будто это и есть те главные черты их характера, которые делают их авторитетными в глазах окружающих.
Однако для Еремина не понадобилось много времени убедиться, что Семенов продолжал оставаться все тем же Семеновым.
— Ну, Еремин, в сравнении с соседями ты — кулак! — сказал он, здороваясь и бросая на стол кожаный желтый портфель с застежкой-молнией.
— И вы приехали меня раскулачивать? — отшутился Еремин.
— Это само собой, — искоса посмотрел на него Семенов. — Нет, ты серьезно мне объясни: земля у вас с соседями одинаковая, климатические и прочие условия равные, а урожай почти вдвое выше.
Еремин не хотел вспоминать старое и теперь уже отболевшее, но почему-то, взглянув на остриженную ежиком голову Семенова, не сдержался:
— Зато, Федор Лукич, соседи осенью на три недели раньше нас отрапортовали.
— Ну, это ты брось, не мальчики, — скользнул по его лицу помрачневшим взглядом Семенов. Шея у него, туго охваченная галстуком, покраснела. — В общем, хлеб у вас есть.
— Есть, — сдержанно согласился Еремин.
— Вот это по-государственному, — повеселел Семенов. — И если говорить откровенно, хлеба у вас неистощимые запасы.
— А этого я бы не сказал, — ответил Еремин. — Засуха и нас обидела.
— Обидела? — иронически переспросил Семенов. — Если ты думаешь, что я это говорю громкие фразы, не зная хлебных ресурсов вашего района, то ты жестоко ошибаешься. По дороге я побывал в ваших колхозах. — и не по полчаса. Я тебе сейчас назову колхозы, где еще на три года хватит хлеба. Например… — он порылся в своем портфеле с застежкой-молнией, доставая бумаги. Еремин ждал, что он назовет сейчас «Красный кавалерист», и немало удивился, когда Семенов, достав нужный лист бумаги и скользнув по нему глазами, назвал: —…Например, колхоз имени Кирова. Но председатель там жила.
— Кто? Морозов?
— Да. Ты не знал? Ого, еще какая жила! Зажал хлеб, — Семенов показал руками, — и держит. Я вынужден был лично обязать его заключить дополнительно договор на продажу еще пятисот тонн хлеба.
Еремин помрачнел:
— Вот это зря!
— Как — зря! — округленными глазами повел на него Семенов.
— Колхоз Кирова вывез все, что мог и что должен был вывезти, и сверх того добровольно решил продать еще сто пятьдесят тонн.
— Жалкая подачка, — пренебрежительно сказал Семенов. — А у самих хлеба не перекачаешь.
— Это только так кажется, Федор Лукич.
— То есть как — кажется?! — возмутился Семенов. — Я у них ситуацию с хлебом целый день изучал. Лично все амбары проверил.
— Это же передовое, многоотраслевое хозяйство, с высокоразвитым животноводством. Взять у них еще пятьсот тонн — совсем подорвать кормовую базу. А «Красный кавалерист» может триста тонн без ущерба продать.
— Ты что, шутишь?! — раздраженно посмотрел на него Семенов. — Или не знаешь положения дел в колхозах? Был я и в «Красном кавалеристе» и могу сказать, что на Черенкова вы, пожалуй, зря так ополчились. Конечно, он в состоянии вывезти еще пятьдесят — сто тонн, и он мне обещал, но не больше. Простые цифры говорят, что в колхозе имени Кирова в два и три раза больше хлеба. Какая у них средняя урожайность?
— Тринадцать и восемь десятых центнера с гектара, — сказал Еремин.
— Ну вот, видишь, я и говорю, что ты не знаешь положения, — торжествующе сказал Семенов. Он достал из кармана очки, водрузил на переносице, заглядывая в бумаги. — А в «Красном кавалеристе» — восемь и две десятых центнера. Ай-яй-яй, Еремин, этого я от тебя не ожидал! — складывая дужки очков и пряча их в футляр; укоризненно покачал головой Семенов. — Да в колхозе имени Кирова останется хлеба больше, чем в любом другом колхозе района.
— И больше голов скота на каждый гектар пашни. Конечно, если взять цифру в отрыве от всего, то действительно может сложиться такое впечатление. Давайте разберемся. — Еремин достал и раскрыл свою записную книжку, взял карандаш. — Вот сравнительная таблица интенсивности развития животноводства по району. Крупного рогатого скота в колхозе имени Кирова…
— Ты что, меня учить вздумал? — побагровев, перебил его Семенов.
Еремин удивленно поднял голову от стола:
— Почему учить? Я предлагаю вместе разобраться.
— Потом разберешься. Наедине с самим собой, — насмешливо сказал Семенов. — Мне твоя итальянская бухгалтерия не нужна. Ты что, Еремин, младенец?! Речь идет о хлебе, а ты ко мне с рогатым скотом!
— Это нельзя отрывать.
— Всему свое время. Ты понимаешь задачу? Речь идет о хлебе.
— Хлеб мы сдадим. Но внутри района разрешите нам по хлебозакупкам придерживаться наших наметок, которые составлялись с учетом состояния и перспектив животноводства в каждом колхозе.
— Опять за рыбу деньги! — Семенов даже хлопнул по столу ладонью. — Ты что сегодня, белены объелся?!
— Я думаю…
— Я думаю, — покраснев, не дал ему досказать Семенов, — что в вашем районе зажимают хлеб. И вынужден буду говорить об этом на бюро обкома.
— Этого вам никогда не удастся доказать, — холодно улыбнулся Еремин. Чем больше выходил из себя Семенов, тем больше Ереминым овладевало спокойствие. — Можно подумать, что мы тут действительно саботажники. Но в этом малоурожайном году наш район уже сдал и продал тринадцать тысяч тонн — в два с половиной раза больше, чем в позапрошлом, высокоурожайном.
— Опять бухгалтерия! Упиваешься заслугами? Не в цифрах дело. Для меня это становится делом принципа.
— А для нас это вопрос жизни. Вы, товарищ Семенов, побудете у пас два-три дня, а нам здесь оставаться с этими людьми жить и работать.
— Кто-то из нас двоих здесь — секретарь обкома, — прозрачно намекнул Семенов. — Тебе, Еремин, известно это выражение: «демократический централизм»?
— Известно и другое: «коллегиальное руководство», — в тон ему ответил Еремин.
— Ого, да ты, оказывается, серьезно зазнался! — с интересом посмотрел на него Семенов. — Теперь мне понятно, кто в вашем районе главный зажимщик хлеба.
Побледнев, Еремин встал. Но Семенов, не попрощавшись, уже пошел к двери. Из окна райкома Еремин видел, как «Победа» Семенова развернулась на площади и стала подниматься по улице вверх, в степь. Кажется, он действительно направился в колхоз имени Кирова.
Еремин еще побыл в райкоме, покурил, потом спустился вниз, к райкомовскому гаражу, разбудил спавшего в кабинете газика Александра и поехал в «Красный кавалерист» на общее колхозное собрание.
По дороге он решил заехать к Михайлову на хутор Вербный, узнать, не захочет ли и он поехать с ним на собрание, посмотреть и послушать, что будут говорить люди. Поселившись в районе, Михайлов просил Еремина давать ему знать обо всем интересном, что происходит в колхозах. Собрание в «Красном кавалеристе» обещало быть бурным, и, пожалуй, интереснее этого сегодня ничего нельзя придумать.
Решив осесть в районе, Михайлов изъявил желание поселиться не в райцентре, где все-таки было веселее и удобнее — магазины, Дом культуры, довольно солидная библиотека — и где приставали большие пароходы, а в шести километрах от райцентра, в хуторе Вербном. Еремин сперва подумал, что человека утомили город, беспокойная, шумная жизнь и его привлекла к себе хуторская тишина, но Михайлов его разуверил.