Муля, не нервируй… Книга 2 (СИ)

Фаина Георгиевна сдулась, словно из неё весь воздух выкачали. Разом словно постарела.
Мне было очень её жаль. Очень! Прямо до слёз. Но больным дают лекарство, и оно всегда очень горькое, противное, мерзкое. И нужно заставить себя выпить это горькое лекарство. И только потом человек может выздороветь. А может и не выздороветь. Тут уж как повезёт.
Поэтому мои слова были для неё сейчас этим горьким лекарством. Если она примет это, переварит, в смысле сделает выводы, и изменит модель поведения, то дальше можно будет продвигать её на главные роли в лучших фильмах. Но если она продолжит, по сути, вот это саморазрушение, то ничего у меня не получится. И ни у одного психолога никогда не получится. Нельзя человека заставить против его воли быть счастливым.
  
Так что пусть отрефлексирует.
Поэтому я встал и сказал:
— Ладно. Устал я с вами тетешкаться, Фаина Георгиевна. Всё равно от вас благодарности не дождёшься. Но вы сегодня подумайте и скажите мне, если решите играть скоморохов. Я тогда с Глориозовым поговорю. Только не тяните, пожалуйста. А то Печкин не сегодня-завтра заявление напишет и тогда на эту роль какого-то Васю Дудкина возьмут.
С этими словами я вышел, закрыв дверь за собой и не дожидаясь ответа.
Пусть Злая Фуфа позлится. Ей нужно крепко переосмыслить своё поведение. Это как вытряхнуть пыльный коврик. Ей же нужно сейчас вытряхнуть свою душу и избавиться от этих надуманных детских обид и капризов.
В коридоре меня ждал дамский консилиум из заинтересованных товарищей соседок.
— Ну, что там? — прошептала Белла.
Я сделал большие глаза, показал на свои уши, потом на дверь в комнату Фаины Георгиевны и опять сделал большие глаза.
Товарищи дамочки мою пантомиму поняли, всё правильно сообразили и моментально потащили меня на кухню. При этом Лилю поставили на стрёме, а сами набросились на меня.
— Как она? Что сказала? — меня наперебой засыпали вопросами.
— Разозлилась, — честно ответил я.
— Да зачем же ты её так? — всплеснула руками Ложкина.
— Муля знает, что делает, — ответила ей Муза.
— Да что вы к нему прицепились? — фыркнула Белла, — правильно всё Муля сделал. Он её разозлил, вывел из апатии. А то она уже как мёртвая всё это время лежала. Даже есть не хотела! А теперь пусть она будет лучше злая. Зато вы же знаете её характер, она сейчас начнёт всех гонять и сделает в конце концов так, как надо! Так что Муля правильно, что ты её разозлил. Молодец!
Я прижал руку к сердцу и обозначил благодарственный поклон:
— Всегда даже не сомневался в ваших аналитических способностях и интеллекте, Белла.
— Вот паршивец, — хихикнула Белла и вытащила пачку с сигаретами.
Моя рука невольно потянулась к ней. И я не смог себя заставить не взять. А с другой стороны, ну и что? Один раз можно. Тем более, я для человечества сейчас сделал великую вещь: я вытащил Раневскую из начинающейся затяжной депрессии. И теперь её искусство не утеряно для потомков. Зная её характер, я уверен, что вот уж теперь мы пободаемся. И с режиссёрами, и с обстоятельствами. Но главное — мы пободаемся с характером и «тараканами» самой Фаины Георгиевны.
Я с наслаждением закурил в форточку.
Курильщиками были только мы с Беллой, но остальные всё равно не расходились. Они жаждали подробностей. Сериалов в это время ещё не было, поэтому народ развлекался, как умел, и каждый, даже самый незначительный, скандальчик смаковался с удовольствием и долго.
— А что она сказала? — прицепились ко мне Муза и Ложкина.
Белла скривилась. Я понял по её виду, что она специально спровоцировала меня сигаретами, чтобы мы остались на кухне вдвоем и она спокойно могла выудить у меня подробности нашего разговора. Но остальные не ушли. Они хотели знать подробности тоже.
— Кто-то идёт, — пискнула от двери Лиля и шмыгнула к нам.
Товарищи женщины моментально преобразились:
— А я буду рассольник своему Петру Кузьмичу готовить! — громко (даже слишком громко) заверещала Ложкина, — с перловкой! С перловкой буду готовить, вы слышите⁈ А вы знаете, что рассольник можно готовить по четырём рецептам? И он будет разным! Рассольник!
— А я не люблю рассольник, у меня его дома никто не ест! — взвизгнула Лиля оглушительным голосом на четыре октавы. — Даже Колька не ест! Рассольник!
Они так демонстративно принялись обсуждать этот чёртов рассольник, что сразу стало ясно, что тут только что кому-то яростно и увлечённо перемывали кости.
На кухню вошел Орфей Жасминов.
Здесь следует пояснить, что он на два дня уезжал в командировку. Насколько я понимаю, у них где-то была вроде как какая-то то ли конференция, то ли богемная театральная тусовка, то ли он врёт и вообще ездил по своим делам, но не хотел говорить куда и зачем.
— Здравствуйте, товарищи соседи, — вежливо поздоровался он со всеми нами и улыбнулся Лиле.
Одет он был, как и всегда, с иголочки. Сейчас апрель только-только начался, но на улице было ветрено и сыро. Поэтому Жасминов был в пальто и шляпе. Под мышкой он держал ярко раскрашенную деревянную лошадку-качалку.
— Вот, — протянул он лошадку Лиле, — для Коли взял.
Судя по тому, как зарделось и ещё больше похорошело лицо Лили, она обрадовалась отнюдь не лошадке.
Лица у Беллы и Музы вытянулись, а Ложкина осуждающе фыркнула.
— Как прошла командировка? — огромные глаза испуганного оленёнка посмотрели на Жасминова, и его щёки полыхнули румянцем.
Они молча смотрели друг на друга. А Лиля прижимала к себе лошадку, как родную, и нежно поглаживала её по деревянной гриве.
— А я нынче на рынке творог взяла, задёшево, — с намёком сказала возмущённым голосом Ложкина, — такой хороший. Жирный такой и зернистый при этом. Прямо на пластиночки такие масляные рассыпается. Мой Пётр Кузьмич ел и всё нахваливал. Думала с творогом ватрушек напечь, но он и так поел. Со сметанкой.
— А я ватрушки с брусникой больше люблю, — подхватила тему Муза, но глаза её при этом косились на Лилю и Жасминова.
Дальше тема ватрушек окончательно себя исчерпала и все замолчали. Повисла многозначительная густая тишина.
Лиля и Жасминов продолжали молчать и смотреть друг на друга. И между ними сейчас была только лошадка.
— Муля, а ты какие ватрушки любишь? — красноречиво семафоря мне взглядом, спросила Белла.
Я понял, что пора вмешаться и затушил окурок:
— Товарищ Жасминов, как командировка ваша прошла? — спросил я, оставив вопрос о ватрушках без ответа.
— Ч-что? — с усилием отвёл взгляд от Лили Жасминов и посмотрел на меня с таким изумлением, словно вообще впервые человека живого увидел.
— Командировка, говорю, как прошла? — чуть насмешливо повторил я.
Рядом не выдержала и фыркнула Белла.
Жасминов очнулся, всё понял и вспыхнул. Но, справился с собой и ответил культурным голосом:
— Результативно прошла, спасибо, Муля. В поезде только слегка простыл. А так всё нормально.
— Ой! У меня же есть мёд! При простуде нужен мёд! Я сейчас чаю согрею, — моментально захлопотала Лиля, нежно прижимая к груди лошадку, но не сдвинулась с места даже ни на шаг.
— И то правда, — поддакнула Ложкина и сурово проворчала, — чай липовый нужен. У меня липа есть. Пошли, Лилька, отсыплю. Заваришь ему.
Лиля сделала над собой усилие и поплелась за Ложкиной. Всё же не удержалась и пару раз оглянулась на нас (ага, на нас, конечно именно на нас!).
Жасминов остался стоять на кухне, но в душе порывался бежать помогать заваривать чай. Поэтому я сказал, чтобы чуть разрядить обстановку:
— Товарищ Жасминов, а вы Глориозова хорошо знаете?
— Это директор театра, что ли? — наморщил лоб Орфей. — Так, знаком с ним, но не близко. Он меня один раз приглашал петь в его постановке, но у меня там накладка вышла, и я не смог. Больше он меня не приглашал.
— Обидчивый такой, что ли? — полюбопытствовал я.
— Да не сказал бы, — покачал головой Жасминов и чихнул, — может, принципиальный. А может, прима его там мутит.