Кистепёрые

А потом груз возрастных болезней взял своё. После похорон я не пытался ни с кем сойтись, трезво понимал, что я тоже за это время не молодел, да и трудно уже привыкать к новому человеку.
Но Валентина этого ещё не знает, ей кажется, что шеф всегда был старым, мудрым и одиноким.
– Привык, – ответил я и, отвечая на незаданный вопрос, уточнил: – И уже ничего менять не стану.
Она светло вздохнула.
– Жаль. Многим женщинам хотелось бы оказаться рядом. Вы хороший человек. С вами женщине легко быть счастливой.
– Все мы эгоисты, – пояснил я. – Уже не хочется ради другого человека поступаться даже мелкими привилегиями одиночки. Но разве мир не пришёл к этому с его гостевыми браками?
– Сейчас у каждого свой мир, – напомнила она.
– Это хорошо или не совсем?
– Заратустра был прав, – ответила она. – У всего две стороны. Шеф, куда мир катится?
Я поднял взгляд от эскизов, она смотрит прямо и спокойно, это я воззрился в удивлении. Как-то привычно, что мужчины степенно обсуждают проблемы мироздания, а женщины рецепты кухни, но у нас и женщины, выходит, люди, кроме кухни освоили высшую математику и язык Блументаля – Казакова, а ещё и мир готовы спасать, как уже делают в кино.
Я ответил с неохотой:
– Мир знает куда, но не говорит. Или говорит, а мы не тем местом слушаем.
Она вздохнула так тяжко, словно уже с неделю как сменила Сизифа в его бодипозитивной работе.
– А мы ещё и подталкиваем сзади! Разве не так? Я уже боюсь «Алкомы»! А она хорошая, но всё равно страшно.
– Почему? Она же ручная.
– А с ручным тигром жить в одной комнате не страшно? «Алкома» куда страшнее ста тысяч тигров.
– Не мы, – отрубил я, – так другие подтолкнут. Если вдруг прекратим работу, мир рухнет на день, а то и на два позже. При таком раскладе лучше мы, чем неандертальцы… Мы хоть хорошие люди… Что, страшно?.. Да вижу свою команду всю насквозь. Хоть пожрать любите, но существа хорошие, вроде креветок, а это уже редкость при разгуле тотальной демократии.
Она проговорила в великом сомнении:
– Что хорошие, тоже подтвердю, хоть и сомневаюсь, как советовал Карл Маркс. Но хорошие такое порой творят, Нерон позавидует.
– Не мерехлюндствуй, – велел я. – Иди работай. Мы первыми должны добежать до красной кнопки и нажать! Эскизы подписал, всё у тебя чисто.
Она подняла на меня взгляд покрасневших от бессонницы глаз.
– А что, когда добежим до красной кнопки?
– Увидим, – отрубил я. – Есть шанс, что уцелеем.
Она поднялась, взглянула с укором.
– Такой же, как был для возникновения жизни на Земле?
Я сказал вдогонку:
– Но как-то появилась? Так что не теряй надежды. Надежда – наш компас земной, а удача – награда за смелость.
– А песни довольно одной, – продолжила она обречённо и добавила, прежде чем закрыть за собой дверь: – но в постель я вас всё-таки затащу.
Я некоторое время молча смотрел в закрытую толщу двери. Она права, при таком ускорении разбиться проще всего, но мы на санитарной машине, что мчится с воющей сиреной, не соблюдая правила движения, с истекающим кровью пациентом, кем является всё человечество.
Снизить скорость нельзя, мы уже в таком урагане, что человечество исчезнет, если не случится что-то особое. Мы и творим сейчас это особое, приближаем его для всего человейника. Да и вообще, без уже близкого бессмертия как бы много ни творил хорошего людям, хоть в грёзах, хоть в реале, всё равно пойдёт прахом, когда умрём. А умрут все, реальная медицина может многое, но на бессмертие пока не замахивается.
И даже как бы потом ни продлили жизнь на сотни и даже тысячи лет, но, если там дальше всё же смерть, все наши нынешние достижения исчезнут, словно их и не было.
Смерть всегда преждевременна, даже если будем жить по миллиону лет. Потому уже сейчас надо держать перед глазами такую сладостную цель, как бессмертие, и не сворачивать, что бы и как бы настойчиво ни предлагали. Потому что ничего нет выше и желаннее.
Я вздохнул, повернулся к дисплею, нейроинтерфейс послушно переключил на «Алкому», сегодня Худерман и Невдалый добавили поддержку сепульеров, нужно проверить, как вписались в сеттинг.
 
Для проверки выбрал Тёмные Горы, самую новую локацию. Грандэ с тихим ужасом клянётся, что багов нет, ну совсем нет, «Алкома» вычистила за другими, а сама не делает, но проверить не мешает лично, всё-таки игры без багов ещё не бывало, даже в релизных версиях выше крыши, хотя разработчики и уверяют, что это не баги, а фичи.
Пробежался, проверяя физику и текстуры, даже зависнуть не удалось, сквозь деревья и скалы пройти не удаётся, всё, как в реальности, а когда спрыгнул с достаточно высокой скалы, боли не ощутил, зато жизнь убавилась на восемьдесят процентов, и полчаса бежал с осторожностью, пока столбик индекса здоровья поднимался выше.
За это время появились ещё две подсвеченные точки, я посмотрел индексы, ага, Худерман и Невдалый вошли посмотреть на результаты своих расчётов, эти двое чаще других заходят в байму, совмещая приятное с полезным.
Я вышел в их локации бесшумно, но Худерман уловил моё присутствие, резко обернулся с луком в руках, тетива натянулась, остриё стрелы смотрит в мою сторону.
– Драсьте, – сказал я саркастически. – Вижу, трудитесь с отдачей. Теодор Карлович, что у вас с лицом? Апокалипсис ещё не сегодня!
Невдалый резко бросил кончики пальцев к виску, вид бравый, даже пузо подтянул, как требовал ещё Пётр Первый, а Худерман ответил погасшим голосом:
– Конячка…
Я осмотрелся.
– Что с нею?
Он ответил так же сломленно:
– Я тут слез с кручи, осмотрел дно ущелья, а потом позвал её свистом. Она попыталась пробраться ко мне через кручи и завалы, но с тюками по бокам застревала, пошла по опасной кромке и сорвалась… Её понесло, как упавшую глыбу, переломала ноги.
– Подлечить не успел? – спросил я с сочувствием.
Невдалый ответил за него:
– Пока пробирался к ней, сам чуть ноги не переломал, а она отдала богу душу. Думаю, у коней, как и у собак, души есть. У собак побольше, у коней поменьше, а у кошек вообще нет.
Я сказал с тем же сочувствием:
– Соболезную, теперь все вьюки на себе переть?
Невдалый вставил:
– Зачем, всё продублирую, когда вернёмся.
Худерман тяжело вздохнул, проговорил, словно не слыша:
– С какой надеждой смотрела, я же бог, могу всё, а я не смог.
Укор в его глазах был таким ощутимым, что я невольно повёл плечами, словно это чувство неловкости потрескается и осыплется мелкими осколками.
– Да ладно, – произнёс я успокаивающе. – Пара кликов для полного восстановления. Полчаса по порносайтам, а за это время снова лошадка как новенькая!
Он отвёл взгляд.
– Да, конечно, так и сделаю… хотя столько на порносайты? Похоже, у нас шеф маньяк какой-то. Оплошность есть оплошность, так называю, хотя есть выражения и покрепче, и они точнее. Моя лошадь погибла по моей дурости и нетерпеливости… И от этого никуда.
– Но респавнится живой и здоровой, – напомнил я. – Даже шрамов не останется!
Он ответил вяло:
– Да, конечно. Остались у меня.
Невдалый тоже посмотрел на меня с укором, словно я по природной чёрствости недопонимаю что-то очень важное.
Я ощутил себя белой вороной, профдеформация превращает в человека другой расы, веры и новых морально-этических норм. Для меня любой энпээс, как и земля, по которой бежит, лишь набор символов, составленных в программы.
И те величественные здания, которые с такими усилиями возводим месяцами, а то и годами, тоже. Правда, в реале тоже строят так же долго и с такими же усилиями, но то другое. В реале даже президент не может построить шикарный дворец за сутки, а любой админ сделает это за пару минут, был бы эскиз на бумаге или в электронном виде.
Нас всё пугают расслоением то на бедных и богатых, то на смертных и бессмертных, но впереди уже грозно блещет огнём и молниями расслоение на админов и простых пользователей виртуального мира, а это пострашнее.