Нож в сердце рейха

– Вы что, за теплый ватник продались красным? – словно петух, подступал майор к пошутившему Гельмуту.
– Уймитесь, Гюнтер, я не хотел вас обидеть. Просто жить мне осталось немного, потому смотрю на события трезво, без завихрений в голове… А Сталинградское сражение нами уже проиграно. Я слышал, что одних пленных несколько сот тысяч человек…
Чтобы как-то поддержать Гельмута, Федор подошел вплотную к крикливому майору и тихо, но с металлом в голосе, произнес:
  
– Если ты, майор, нас доставать своими разглагольствованиями будешь, прибью! Это тебе не армейский штаб, а лагерь военнопленных… Придушу, и никто разбираться не будет. Усвоил?
Онемевший от подобного обращения с ним младшего по званию даже здесь, в плену, настолько его ошеломило, что он лишь кивнул.
– Ты что ему сказал? – когда Федор вернулся на место, поинтересовался Гельмут.
– Да так… – отмахнулся Федор. – Уж больно занозистый! Не люблю таких!
В предбанник вошел старшина Щербак. Оглядел раскрасневшихся пленных офицеров, после чего рявкнул:
– Сейчас в столовую, а потом в барак. Выходи строиться! Чего замешкались? Не понимаете? Привыкайте к командам. Шнель, шнель! – показал старшина рукой на дверь.
Казарма оказалась небольшой. Как прикинул Федор, человек на сорок. Заполнена наполовину. Вместо нар у глухой стены стояли двухъярусные кровати, застеленные синими солдатскими байковыми одеялами.
– Курорт, да и только, – недоверчиво произнес майор Гельмут Шранк. – С чего бы это?
– Когда проходили в столовую, на одном из корпусов прочитал «Пионерский лагерь Солнечный». Видимо, с довоенных времен остались и кровати, и одеяла, – пояснил Федор.
– Вы, лейтенант, знаете русский?
– Да, господин майор. Я родом отсюда, из России. Энгельс – есть такой город на Волге. В пять лет выехал с родителями в Германию. У нас в семье до войны часто говорили на русском…
– А почему не признались при комплектовании, что знаете язык? Приставили бы к какому-нибудь армейскому чину переводчиком, легче бы было…
– Не думаю. Скорее всего, расстреляли бы, посчитав предателем родины. Родился-то я здесь, в Советском Союзе.
– Резонно, – согласился майор. – И знаете что, перестаньте мне выкать и обращаться по званию. Какие тут звания, если мы в плену. Я Гельмут, а ты Иоганн, если не ошибаюсь. Ложись-ка рядом со мной, пока не заняли кровать, будет с кем поговорить. Ты не против?
– Конечно нет! – согласился Федор.
Уже ночью, после команды «отбой», Гельмут спросил:
– Ты как в армию-то попал?
– Учился в Потсдаме в университете. В сорок первом окончил первый курс. Ну, а дальше все просто: призвали и отправили в войска. Через год вспомнили, что был студентом университета, и присвоили офицерское звание…
– А я из Берлина. Работал инженером в радиолаборатории. Поцапался с руководителем… и загремел в армию. Вначале Польша, затем Россия… Ты в Берлине-то бывал?
– Несколько раз. Отец возил в зоопарк на зверюшек посмотреть…
– А льва видел?
Федор лихорадочно вспоминал, есть ли в Берлинском зоопарке лев. И как осенило: как-то в Дуплинку привозили фильм, а перед началом демонстрации показывали кинохронику, где был сюжет о Берлинском зоопарке, показывали льва и, кажется, двух львиц.
– Видел. Но он ленивый какой-то, а вот львицы мне больше понравились… Знаешь, Гельмут, давай спать, – предложил Федор, уходя от возможности новых вопросов. – Еще неизвестно, во сколько поднимут…
– Да, ты прав. Спи. А я вряд ли усну, что-то растревожил ты мне душу. У меня ведь двое детей – дочери… Как они там?
Подняли еще затемно – в пять. На завтрак перловая каша, кусок хлеба и кружка горячего чая.
«Да, с такой кормежкой я быстро вес скину… Копыта бы вот только не откинуть!» – усмехнулся Федор.
Построившись, колонна военнопленных в окружении всего нескольких охранников двинулась в ночь. В конце колонны не спеша трусила рябая лошадка, впряженная в сани, на которых лежали топоры и пилы, и на шкуре непонятно какого зверя восседал начальник караула, он же и начальник участка старший лейтенант Федин.
Когда прибыли на место, уже развиднелось. Федин пометил зарубками деревья, которые надо было завалить, обрубить ветви и хлысты распилить на шестиметровые бревна.
Работа нехитрая, но требующая сноровки. Федору, как самому крепкому, вручили топор.
Через переводчика – плюгавенького вертлявого солдата, старший лейтенант объяснил вновь прибывшему десятку пленных офицеров, в какую сторону валить деревья. Подойдя к Федору, оценил его стать и сказал:
– Ишь, какую морду-то отъел, фашист. Ты объясни, что ему до обеда четыре дерева завалить надо, остальным же разделать стволы.
Те, кто уже не первый день на вырубке, застучали топорами, принялся за работу и Федор, остальные же офицеры все никак не могли определиться, какую работу кто будет выполнять. Пришлось вмешиваться старшему лейтенанту Федину. Тот в течение минуты определил обязанности, единственно, с кем произошла задержка – так это с полковником Функом. Мгновение подумав, Федин распорядился:
– А ты, полковник, будешь ветки подтаскивать к костру!
Рубить Федору было не впервой, и потому первое дерево пошло хорошо. Второе тоже пошло вслед за первым. Но проходивший мимо ветеран лесосеки из соседнего десятка зло бросил:
– Смотри, не надорвись! Ты что, хочешь, чтобы нам выработку из-за тебя подняли?
Федор все понял, и третья сосна упала не столь быстро. Он сел отдохнуть, наблюдая, как работает соседний десяток. Рубщик трудился над высоченной развесистой березой, случайно затесавшейся в сосновый бор. Вот он нанес последние удары топором и отошел в сторону, а четверо его товарищей, упершись длинной лесиной в ствол, начали ее валить, придав направление. Но что-то пошло не так, то ли рубщик не дорубил угол наклона, то ли усилие приложили не туда, но березу начало разворачивать в сторону сидящего Федора. Мгновенно прикинув, что до него ствол не дотянется, Федор успокоился. Но тут он увидел Гельмута, который еще отбивал топором ветви с поваленной сосны, хотя остальные из десятка уже работали на втором дереве. Думая о чем-то своем, бывший майор не обратил внимания на медленно падающее дерево. Федор метнулся к Гельмуту и, взвалив длинноногого товарища на плечо, рванул навстречу падающей березе. Федор рассчитал правильно: лишь мелкие крайние ветки хлестнули по спине. Завалившись с Гельмутом на плече в снег, Федор с облегчением выдохнул:
– Еле успел! Еще бы немного – и ты, Гельмут, до весны бы не дожил.
Оторопело тараща глаза на Федора, Гельмут произнес:
– А ты чего меня тащить надумал?
– Так тебя бы деревом придавило. Вот этим, – пнул Федор носком валенка корявый отросток березы. – А потащил, потому что объяснять было некогда.
Только после того, как набежавшие свои и из соседнего десятка трудяги загалдели, понял Гельмут, что он обязан жизнью своему соседу по койке.
После ужина Гельмуту стало плохо. Пребывание на морозе и обжигающем ветре доконало его легкие. Он непрерывно кашлял. Только после укола, сделанного лагерным фельдшером, ему стало лучше. Приступ кашля отпустил. Федор ненароком подслушал разговор фельдшера и охранника.
– Зря только на немчуру лекарство извел. Не жилец он. День, два… и все…
Ночью Гельмут разбудил Федора. Чуть шевеля губами, прошептал:
– Иоганн, ты хороший парень, и ты обязательно доживешь до окончания войны. У меня к тебе просьба: вот здесь, – ткнул он в руки Федору рулончик бумаги, – все, что осталось у меня от прежней жизни – фото моей жены Гертруды, моих дочурок Анны и младшенькой Эльзы, Лизи, как я ее называл. Адрес дома в Берлине. Дом большой, хороший, достался мне от родителей. Когда все закончится и пленных отпустят, съезди к моей семье, расскажи им, что до последнего мгновения своей жизни я думал о них, о моих девочках. Здесь также письмо и к Гертруде, и к ее родителям. Они богаты, у них фабрика по производству шелка. В письме я прошу у них прощения и надеюсь, что они не оставят моих девочек без поддержки, – горячо шептал Гельмут. – И еще, хотя я тебя знаю немного, но по возрасту ты мне в сыновья годишься, и ты спас мне жизнь! Дай мне карандаш. Я знаю, он у тебя есть. Я напишу тебе адрес моего друга, самого верного и преданного. Такой один… и на всю жизнь. Его зовут Роберт Шихман. Живет в Швейцарии. Он не беден, и у него обширные связи. После войны в Германии будет жить трудно… Поезжай в Швейцарию, Роберт тебе поможет устроиться. И последнее, в Берлинском зоопарке лев есть, но львиц никогда не было… А теперь прощай. И не забудь мою просьбу.