Наглое игнорирование (СИ)

– А муравьи?
– Эти не годятся совсем. Они же ушлые, они крупные объекты маринуют своей кислотой, едят медленно, с расстановкой, делая запас на будущее. Это когда дети лягушку в муравейник сунут вроде как получается, да и то с потерей массы мелких косточек. У нас объемы другие, потому расчет на профессиональных пожирателей плоти. За полгода они вполне управятся, дальше будет куда проще дочистить, обезжирить и отбелить. Тоже работа сатанинская, но основной массив за нас проделают насекомые, главное – обеспечить им доступ. Правда, такого размера эксперимент не ставился раньше, но я полагаю, что все получится.
  
– Запах будет сильный, – заметил сапер деловито.
– Это не беда. Я этого запаха за свою жизнь так нанюхался, что привык, – не рисуясь, а констатируя факт, сказал Алексеев.
– Понятно. Раз это хотя бы десятку наших раненых поможет… – начал было младший сержант, но фельдшер не дал ему договорить, сказал уверенно:
– Здесь речь о десятках тысяч раненых. И не только сейчас. Такой материал лет на сто выстрелит.
– Тогда тем более, – пожал плечами сапер. После чего помог сделать десяток носилок, что было особенно ценно – у похоронщиков кроме десятка разномастных лопат больше инструментов не было. Также пообещал раздобыть кувалду и точило. К радости Ивана Валериановича, и здесь не подвел.
Оставалось съездить на телеге туда, где предложил поставить сарайки младший сержант. И да – найти среди похоронщиков тех, кто будет держать командование в курсе дела. Именно поэтому Иван Валерианович попросил себе в кучера бойкого и шустрого ярославца Румянцева, который охотнее отзывался на имя Егорушка. Был он, как наметил опытным глазом, вроде бы ротным остряком – в любой роте такой должен быть, вроде как несерьезный шут, только вот взгляд у Егорушки был стальным, успел как-то старый фершал увидеть за хохотком и шуточками с прибаутками. Хроменький несерьезный балагур не может так глядеть. А у Егорушки – проскочило. Один разик. Демаскировался. Потому взял с собой Алексеев и матросика Ванечку. Мало ли.
Приехали, оглядели место. Красивое место, подходящее. Есть где сарайки поставить, к воде спуск отличный, в общем – самое оно.
Егорушка сметливый малый, услужливый – и колышки воткнул и веревочки натянул. В общем – приходи, кума, любоваться. И Иван Валерианович вынул из сумки фельдшерской трофейную австрийскую флягу, булькнул ею в воздухе и приглашающе мотнул головой.
Егорушка оживился при виде фляги, засуетился. Облизнулся плотоядно, глядя алчуще. Алексеев, не торопясь, со вкусом, разложил на своей сумке, ставшей вмиг скатертью-самобранкой, два кусочка хлеба, выставил Румянцеву мензурку, себе колпачок отвинтил от фляги и каждому уверенной рукой налил «по три булька».
– А ему? – показал бровями на матроса Егорушка, а нос его непроизвольно нюхал жадно аромат в воздухе.
– А молод еще. Пусть пока так походит. Давай, за знакомство!
Выпили, закусили, как полагается после первой воздухом, улыбнулись друг другу с уважением.
– Есть у меня к тебе дело, Егорушка. Вижу я, что ты не так прост, как выставляешься. И умен ты, без всяких сомнений…
– Кто пьян да умен – два угодья в нем! – хвастливо ответил Румянцев.
– Вот! И потому нужна мне твоя помощь. Надо нам эту работу исполнить как можно лучше. А публика у нас собралась, да ты и сам видишь, – пригорюнился Иван Валерьянович.
– Это да, шаромыжники и прохиндеи, – согласился Егорушка, влажно поглядывая на флягу. Старый фельдшер угощал не абы чем, а медицинским спиртом, чуточку, по уму разбавленным дистиллированной водой с добавками для вкуса и аромата – чуточку сахара, чуточку лимонной кислоты и еще всякого нужного. Царская получалась амброзия.
– Вот! И есть у меня опасение, что испортят эти дегенераты нам всю обедню. А этого допустить никак нельзя. Потому к тебе как человеку умному и обращаюсь. Да ты не спорь, я же знаю, что говорю. Военно-врачебную комиссию вокруг пальца обвести может только очень умный человек!
Егорушка нехорошо поглядел, метнул взгляд на матроса Ванюшу.
– Да я никому не скажу, что ты самострел. Особенно – если ты мне поможешь работу выполнить, чтоб те оглоеды нам не помешали, – спокойно и миролюбиво произнес старый фельдшер. Правда при этом и у него глазки сталью блеснули.
Минутку помолчали, фельдшер по-доброму улыбнулся, словно Дед Мороз, стукнул колпачком по мензурке:
– Будь здоров, Егорушка! И не сомневайся, слово мое – кремень. Что сказал – то держу. Будешь помогать создать коллекцию краниологическую – не прогадаешь. Начнешь меня дурить – даже и думать не хочу, что могу в тебе так ошибиться. Ну что – по рукам?
– По рукам, – кивнул головой Румянцев. Церемонно пожал куцепалую ладонь фельдшера. Выпили, аккуратно отломили по кусочку душистого ржаного хлеба, чуть присыпанного крупной солью, так же чинно закусили.
– А с чего это ты, Иван Валерьяныч, решил вдруг, что я де самострел? – не удержался ротный шутник.
– Ну хорошо, будь по-твоему, милчеловек, это можно и иначе назвать. Только хрен редьки не толще. Опыт – его, заразу, не пропьешь. А я на войнах больше был, чем у меня пальцев на руках. Ранений пулевых навидался. Так вот у тебя ранение необычное, на что эти юнцы из ВВК внимания не обратили. Ты ведь, хитрован, в окопе на голову встал, а ногу выставил, так? Вполне честное пулевое ранение. Только вот подставился ты сам, а не подстрелили тебя. Я такое всего пять раз видал, другие-то, дурачье, ладошки левые высовывают, таких пентюхов много – и ВВК их тут же стрижет и бреет. Потому и толкую: человек ты умный, риску не боишься, потому и говорить с тобой стал. Ну как, первая колом, вторая соколом, пора и третьей, мелкой пташечкой?
Егорушка кивнул согласно, смотрел теперь иначе на старика, с опаской и почтением. Угадал, старый черт, именно так Егорушка и схитрил. С другой стороны – с начальством лучше вась-вась. Оно полезно, благо и впрямь – дураком Румянцев точно не был. Иван Валерьянович видел это и понял правильно, но ухо решил держать востро, на случай, если протеже вздумает взбрыкнуть.
Приняли еще чуть– чуть для души и поехали обратно.
Не зря, как оказалось. Словно сердцем чуял Иван Валерианович, что молодежь в плане отрубания голов – неумехи. Договорились с командиром, что сначала наших бойцов из блиндажа вытянут для нормальных похорон. Сам блиндаж был не прост – на него баня пошла, и хозяйка бани уже насчет сруба своего приходила. Баня для команды могла пригодиться и очень даже, потому и тут командира удалось уговорить без вопросов особых, тем более в команде были рукастые мужики, для которых разобрать сруб и снова собрать – раз плюнуть.
Могилу братскую решили сделать на пригорке – на красивом месте у въезда в деревню. Новожилов оказался мастером: грохнуло негромко трижды, потом помахали лопатами немного – получилось место вечного постоя аккурат для всех своих размерами.
Бойцы погибшие оказались все как один босы, а некоторые и в белье одном. Нашлась пара жестяных от крови плащ-палаток в том мертвецком блиндаже, а шинелей ни одной. Медальонов смертных на всех нашли всего три. Два – пустые, в третьем – бланки не заполнены никак. Оставалось только надеяться, что хоть в полку их озаботились похоронки послать, да военкоматовских надо спросить – может, что они знают.
Когда собирали по полю баб с детьми, командир желваками заиграл недобро.
Голые трупы практически все. Все поснимали, причем видно, что давно, тогда еще, когда тут бой был – с мягких еще тел. Местные, конечно, постарались, больше некому.
– Суки жатные, – выдохнул Берестов.
  
Новожилов, увидя такую реакцию, пожал плечами.
– Беженцы, городские. Вещи хорошие, добротные, немудрено. Деревенские городских всегда недолюбливают.
– Атфакатом бы фам дабодать! – буркнул неприязненно старший лейтенант.
– Я из крестьян, понимаю их действия. Им в рот все так просто не падает в виде манны с неба. Особенно в войну, – пожал плечами младший сержант. Держался он с командиром спокойно и ровно, но без подобострастия, и вроде и не нарушал дисциплину, но свою точку зрения отстаивал уверенно. И что странно – при нем получалось как-то все не по-военному, а по-граждански, словно в бригаде рабочих. Но – в хорошей бригаде, споро и толково.