Наглое игнорирование (СИ)

– Хде медсанбат?
– Вот, – обвел полянку рукой старлей.
– Хренасе бублики! – не по-уставному огорченно ответил танкист.
Тут Берестов немножко очухался и перехватил инициативу, спросив у своего невежливого спасителя, кто у них командир.
– Там, тащстрлтн! – махнул ручищей с автоматом грубиян. Видно было, что соблюдение субординации вообще и по отношению к конкретному пехотному командиру у этого парня – не главное достоинство.
  
Прихватив из дырявого ящика то, что было совсем необходимо, заковылял, словно столетний старец, к танку. Машинка была сильно потрепанная, запыленная так, что пыль слоем лежала, и побитая изрядно броня с пулевыми клевками казалась почти ровной. Сзади, за башней полусидели двое в рваных и горелых комбезах, белели бинтами, а больше у машины никого и не было – все стояли кучкой там, где упокоились безнадежные раненые.
Побрел туда, словно под конвоем. И страшно удивился, когда увидел среди синих знакомых комбезов фельдграу немецкое. Белобрысый немец стоял на земле крепко, вызывающе расставив ноги, и был совершенно спокоен, только выглядел немного удивленным. Обычный нормальный такой парень. Ничего немецкого в его физиономии не было, вполне себе деревенская морда, таких в РККА – пруд пруди. Спроси кто Берестова – а как немец должен выглядеть? Он так и не сказал бы, но абсолютно был уверен, что уж иностранца бы по лицу отличил, а тут – только форма, чужая, непривычная да странные сапоги с низкими, но широкими голенищами.
– Командир, дывись! Ось на поле найшов! Наш, мабуть с медсанбату!
– Головин! Пригляди за немцем! – распорядился один из танкистов, поглядел на начштаба. Тот был весьма убогого вида, сам это понимал, но ему было, как ни странно, наплевать. Остальные тоже уставились на Берестова, кроме того, что, видать, и был Головиным, тот так и остался затылком к старлею.
– Опоздали, значит? – утвердительно и грустно сказал один из спасителей.
– Да, надо в гогод ехать, – выговорил Берестов.
– Не получится, немцы уже в городе. А у нас снарядов нет, даже не подерешься толком. А ты – медик? – с надеждой спросил человек в танкошлеме. И остальные танкошлемы уставились, даже и Головин оглянулся, ожидая видно, что потрепанный и перепачканный человек с бумажками в руках окажется медиком и ему можно будет сгрузить обузу – раненых.
– Не. Нашштаба, – поморщился старлей.
– Ладно, придется возвращаться, может, наши еще работают, хотя там тоже та еще нахлобучка с утра. Майер, давай спроси этого красавца – кто, откуда и чего тут делали? Свежие прибыли или из вчерашней дивизии?
Неотличимый от других танкошлем бойко затарахтел по-немецки. Берестов разобрал ясно «Рот фронт» и «камарад». Пленный еще больше удивился и что-то ответил такое, что Майер заметно покраснел, хотя за грязном от пыли и копоти лице это и должно было быть не видно.
– О чем он? – нетерпеливо осведомился лейтенант без фамилии. Должен бы по уму представиться, а что-то не стал, а Берестову на это было плевать, если честно.
– Говорит, что все мы будем уничтожены. Если мы вернем его обратно в часть, то он постарается, чтобы нам оставили жизнь. Но не гарантирует, хотя – постарается. Обещает, – озадаченно откликнулся Майер.
А старлей, на которого навалилась совершенно чудовищная, свинцовая усталость, неожиданно для себя подумал, что немец этот пленный сейчас чертовски похож на удивленного барана, с которым заговорила трава. А он ее как раз собрался есть. Не должна говорить в принципе – а вот поди ж ты. Вот баран и обалдел.
Немец захлопал телячьими ресницами и убежденно проговорил еще что-то.
– Сопротивление бесполезно, русские войска разгромлены, а немцы уже победили, – перевел Майер немного растерянно, потом попытался в чем-то убедить собеседника. Тот удивился еще больше. И это было совершенно непонятно, лучше бы этот пленный нагло ухмылялся.
И странно было, что шлемофоны только загалдели в ответ, а Головин даже кукиш показал. Берестов и сам ситуацию не понимал – почему так? Ведь немец этот явно не буржуй – видно даже по мозолистым лапам, что то ли рабочий, то ли крестьянин, должен потому проявлять классовые инстинкты и перейти на сторону страны победившего труда, а тут такое. И ведь убежденно говорит-то. Уверенно. Как о хорошо известном и проверенном. Майер опять залопотал по-немецки, пленный вытаращился на него совершенно изумленно.
Сказал что-то, как плюнул. И еще добавил что-то, отчего Майер заалел пунцовым цветом до кончиков ушей.
– Ладно, что этот тип болтает? – спросил командир-танкист.
– Матерится, – коротко информировал Майер.
Пленный понял, видно, что его словесы пропадают зря, и добавил для понятности:
– Сталин – капут, рус – капут! Йобтвамат!
– А еще говорят, что культурная нация! – удивился искренне Головин. Майер явно обиделся и разозлился:
– Да, немцы – культурная нация! А к этим нацистам это не относится, какая у них культура, нет у них культуры сейчас совсем! Это вы так считаете по старой памяти, Гете – Шиллер! А сейчас там в стране сплошная серость и тупость дикая, да с технической грамотностью, к сожалению! Идеи у них – самые варварские, средневековые! Какая ко всем чертям культура!
– Дураки, значит, как в кино кажут? Вон как прут эти дураки! – хмыкнул Головин.
– Нет, отнюдь немцы не дураки, но и не культурная нация, цирлих-манирлих. Вот этот простой солдат, – тут злой Майер кивнул в сторону пленного, – имеет среднее образование. А оно у него какое? Там у них нашего нормального образования нет.
– Заливаете, Майер, – отозвался командир, – у нас вона только семилетнее образование ввели всего лет шесть назад, а у них – сто лет уже как среднее всем! Короче – что сказать хотите? Нам спешить надо, времени нету тут рассусоливать.
– Нет, командир, это важно. Сам только понял, потому и вам скажу. Это – важно! – убежденно сказал Майер.
Видно было, что товарищи к своему советскому немцу относятся как минимум с уважением, даже командир, звания которого так Берестов и не понял, а спрашивать сил не было, коротко приказал: «Как можно короче!»
– Образование у них есть. Но после Великой войны в голодуху просело оно сильно. Не до того было. Этот призывник, как и его товарищи, после блокады рос, англичане их хорошо приморили континентальной блокадой, мне точно говорили – дети в Германии без ногтей рождались, дистрофиками.
– Майер, время!
– Да, командир, чуток еще! Версаль Германию растоптал. Детишки эти, что сейчас против нас здесь воюют, росли в голодухе, рахите, унижении, безработице, безысходности.
Родителям не до них, да и отцов у многих после войны не стало, висел их папа на колючей проволоке под Ипром. Какая тут культура? А тут – внезапно Гитлера капиталисты привели к власти. Кредитов ему дали от пуза – но только на армию. Сделали из Германии велосипед: пока экономика военная – устойчива, как только встала, мир – так с копыт долой. И из этих молокососов-щенят стали усиленно делать варваров. Дикарей во всех смыслах, только грамотных в технике.
Тупой викинг, конкистадор, который шедевр, произведение искусства переплавит в слиток золота, и плевать ему, что уникум уничтожил общечеловеческого значения! Пещерный дикарь, но на танке и самолете, не на драккаре или каравелле, а на линкоре и подводной лодке! Они сейчас – перестали быть людьми. Сами, добровольно! Нет у них понятия – общечеловеческий! Есть они – сверхлюди, арийцы, и есть все остальные двуногие – животные. С которыми можно не церемониться. Ну кто церемонится с крысами и лягушками или тараканами? Головин, ты церемонишься с клопами?
  
– Ну, ты загнул, – озадаченно буркнул спрошенный танкист.
Майер перевел дух.
– Понимаете – вождь пришел для миллионов униженных волчат. И объяснил им, что они – Великие, Избранные, Особенные! Все до самого убогого – сколько ни есть миллионов! Они немцы и потому лучше всех! Арийцы! Волки! И на кредиты, данные ему для войны, он их и накормил, и одел, и обул, и воспитал! И главное – они от унижения избавились. Воспряли для новой славы, будь она неладна! Понимаете? В императорской Германии военная служба была почетна, без прохождения срочной и на работу нормальную было не устроиться, и дело свое не открыть, и не жениться нормально, а теперь это вообще смысл жизни мужчины! После того как Гитлеру буржуи всю Европу скормили, – верят безоговорочно. И пойдут до конца! Без толку ему про рабочую солидарность толковать! Все это они просто не поймут, как глупость какую-то нелепую!