Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую

  
Глава 14
 
Как (не) оплачивать войну
   
Экономические последствия
 
Представьте себе страну, фактически потерявшую в результате Первой мировой войны 22 % национальной территории, задолжавшую 136 % от ВВП (причем пятая часть долговых обязательств — перед иностранными державами), сталкивающуюся с инфляцией и безработицей в рекордных больше чем за сто лет масштабах и пытающуюся справиться с беспрецедентными рабочими волнениями. Представьте себе страну, для которой новая демократическая политическая система обернулась коалиционным правлением, предполагающим, что кулуарные межпартийные договоренности намного важнее выборов. Представьте себе страну, в которой бедность возвращающихся с фронта солдат и их семей гротескно контрастирует с расточительностью и гедонизмом развращенной элиты, страну, о которой один возмущенный консерватор писал так:
 
Мы лишены убеждений. Нас держат на плаву только слабые воспоминания о прошлом, но пример нам больше брать не с кого. Мы продолжаем маршировать под затихающую музыку великих традиций, но во главе нашего строя больше не идет цивилизация. В сущности, мы почти перестали быть армией, спокойно движущейся навстречу врагу, и стали толпой, забывшей и о дисциплине, и о былых идеалах… Мы… страна недоучек, и, как все недоучки, мы недоверчивы, ленивы, ограниченны и капризны {2022}.
 
Бремя инфляции в этой стране сильнее всего ощущал средний класс. Как красноречиво сокрушался другой послевоенный автор:
 
Неумолимые законы — то ли Божьи, то ли человеческие, то ли дьявольские — тянут всех достойных граждан скопом прямо в бездну, как будто кто-то наклонил стол в детской и игрушки покатились с него на пол… Несмотря на любые усилия, мы дружно опускаемся на дно.
 
Происходит полная трансформация ценностей, причем не медленная и постепенная, а внезапная и грубо навязываемая миллионам людей внешними факторами, которые неподвластны их контролю… {2023}
 
Защитники интересов среднего класса также жаловались на возникший за время войны “корпоративистский” союз капитала и рабочих. Позднее историки подтвердили это наблюдение {2024}.
Речь идет не о Германии — как простительно было бы предположить читателю, — но о послевоенной Великобритании, которая вроде бы считается страной-победительницей. Потерянная территория — это 26 графств Южной Ирландии, в которой из искры, зажженной в 1916 году в Дублине Пасхальным восстанием, в 1920-х годах разгорелся пожар гражданской войны. Фактически Ирландия разделилась в 1922 году, а в 1938 году, с принятием новой конституции, Ирландская Республика отделилась от Британии и юридически {2025}. Держателями британского внешнего долга были в основном бывшие союзники, причем львиная доля обязательств (на сумму чуть больше 1 миллиарда фунтов в марте 1919 года) принадлежала США. К ноябрю 1920 года стоимость жизни выросла почти втрое по сравнению с довоенным уровнем. Годовая инфляция достигла 22 %. В следующем году безработица составила 11,3 %. Это был худший показатель за всю историю — хуже, чем в 1930 году. В 1919 году в забастовках приняли участие 2,4 миллиона британцев — на 300 тысяч больше, чем в революционной Германии. В 1921 году из-за трудовых споров были потеряны 86 миллионов рабочих дней (в Германии всего 22,6 миллиона) {2026}. Электорат вырос с 7,7 миллиона человек до 21,4 миллиона благодаря Закону о народном представительстве, введшему в 1918 году в Великобритании всеобщее избирательное право для мужчин, которое существовало в Германии с 1871 года {2027}. Ллойд Джордж, пришедший к власти в 1916 году в результате закулисной коалиционной договоренности, назначил досрочные выборы через три дня после того, как было подписано соглашение о перемирии. Его коалиция победила, но в октябре 1922 года он лишился своего поста, потому что консервативные члены парламента, собравшись в клубе “Карлтон”, решили отказать премьер-министру в поддержке. Недаром писатели Гарольд Бегби и Чарльз Мастерман — авторы приведенных выше пассажей — считали, что, несмотря на свою победу, Англия тяжело больна.
 
Рисунок 18. Годовая инфляция в Германии (прожиточный минимум; логарифмическая шкала) в 1918–1923 гг.
источник: Statistisches Reichsamt, Zahlen zur Geldentwertung.
При этом у многих парадоксальным образом существовала и продолжает существовать убежденность в том, что проигравшей Германии пришлось еще хуже. Несомненно, так должно было получиться, но даже в этом случае сочувствие англичан к проигравшему врагу было бы трудно объяснить. Однако во многих отношениях Германия вышла из войны не в худшем состоянии, чем Великобритания, а в чем-то даже и в лучшем. Единственным аспектом, с которым в послевоенной Германии дела обстояли намного хуже, была инфляция. Она полностью вырвалась из-под контроля, и к концу 1923 года рейхсмарка не стоила практически ничего (см. рис. 18). В декабре 1923 года, на пике инфляции, индекс стоимости жизни вырос в 1,25 триллиона (1 247 000 000 000) раз по сравнению с довоенным уровнем. Буханка хлеба стоила 428 миллиардов марок, доллар — 11,7 триллиона. Хотя с инфляцией в той или иной степени столкнулось большинство воевавших стран и лишь немногие из них сумели вернуться к довоенному золотому стандарту, это был крайний случай. Ситуация в Польше была лучше, даже несмотря на войну: цены в ней выросли всего в 1,8 миллиона раз. Даже в России цены до денежной реформы успели вырасти по сравнению с довоенным уровнем не более чем в 50 миллионов раз {2028}. Как мы увидим, немцы винили в своих финансовых трудностях навязанные Германии жесткие условия мира. Как ни странно, большинство образованных англичан в то время были с этим согласны. В марте 1920 года Оксфордский союз обсуждал тезис о том, что “мирный договор означает для Европы экономическую катастрофу”: он был принят с перевесом в 20 % голосов. Три месяца спустя тот же Оксфордский союз поддержал 80 голосами против 70-ти “немедленное восстановление сердечных отношений” с Германией. Внешнеполитические дискуссии Союза за этот период как будто предвосхищают политику умиротворения. В феврале 1923 года Союз 192 голосами против 72-х “осудил” оккупацию Рура, предпринятую Францией в ответ на невыполнение Германией обязательств по репарациям. В марте им был поддержан тезис, провозглашавший “сокрушительное поражение Германии несчастьем для Европы и для Великобритании”. Спустя еще два месяца большинство — с перевесом в 25 % — участников очередной дискуссии согласились с тем, что “эгоизм политического курса, который Франция проводит с 1918 года, обрекает человечество на новую войну” {2029}.
В действительности условия мира совсем не были беспрецедентно тяжкими, а германская гиперинфляция была в основном порождена безответственной бюджетной и денежно-кредитной политикой германских властей. Они думали, что смогут добиться мира экономическими средствами, — и у них получилось склонить на свою сторону британское общественное мнение. Германия также с большим, чем прочие страны, успехом сумела уклониться от выполнения обязательств по долгам, в том числе по выплатам репараций. Однако победа оказалась пирровой: демократически избранным политикам, одержавшим ее, пришлось ради этого пожертвовать и демократией, и собственной властью.