Тени чёрного пламени

Сержант Гуревич взмахом руки привлек всеобщее внимание и начал излагать:
– Значит, вот что получается, граждане. Впереди появилась неизвестная аномалия, и идти туда не просто опасно, а преступно глупо. Семен повредился умом, Галя сказала, что дня два еще не оклемается. А может быть, и насовсем крыша улетела. Я считаю, что рисковать нельзя, надо возвращаться назад.
В принципе мысль эта витала в воздухе, Гуревич только ее словесно оформил. На лицах собравшихся я читал только озабоченность, всерьез спорить с сержантом никто не хотел. Тем более что в моменты крайней нужды все смотрят на того, кто назначен главным, кто ведет и в конечном итоге за все отвечает. Но о том, что власть тоже состоит из людей, делающих ошибки, люди думают уже потом, если вдруг что-то идет не так.
  
Никола, подняв глаза от упряжи и поскребывая тыльной стороной ладони седую щетину на щеке, вполголоса бросил:
– Овса коням на пять дён осталось. Ежели заплутаем, землю и сухостой оне жрать не стануть. Человек что? Он без жратвы куда хошь идтить будет, пока силов хватит. Поворачивать надо… но я как все. Пущай обчество решает.
Словоохотливый до сего момента Стах только пожал плечами, но, видя, как выжидательно на него смотрят остальные, тоже высказался за возвращение:
– Сеня один дорогу хорошо знал, я эти его приметы плохо разумею. Вот шел себе и шел, иногда так и вообще наобум. Выпьет старки своей пару глотков, и вот на тебе – видит дорогу. Я бы не повел, мутота одна.
Петря вообще только сплюнул в сторону и снова принялся крутить какие-то гайки. Я уже совсем собрался повторить аргументы, изложенные сержанту часом раньше, но в этот самый момент из дверей вылетел Анджей. Низкорослый поляк именно что вылетел как пробка из бутылки, до того торопился сообщить нечто важное, будто и нет у него рации.
Подбежав к сержанту, он схватил Гуревича за рукав, но обращался ко всем сразу:
– Зарево погасло! Пошли, вы все должны посмотреть!.. Только что сияло, сияло, и на тебе – хлоп и погасло!..
Известие поразило всех настолько, что люди нестройной толпой ринулись к провалу, чтобы оттуда посмотреть на случившееся. Я тоже пошел следом и в открывшемся пространстве увидел абсолютную темноту. Снаружи опять царила ночь, чего из-за ярких зарниц не было видно. Вынув монокуляр, я силился что-то рассмотреть, но тщетно. Прибор по-прежнему отказывался выдавать расстояние, а приближение в пять раз оказалось бессильно перед завесой темноты, из которой состояло все пространство за границами аномального поля.
Когда страсти немного улеглись, все вернулись к повозкам. Возбужденные увиденным, люди громко переговаривались, и я решил, что сейчас весьма удобный момент для предложения, к которому еще пару минут назад никто бы и не подумал прислушаться. Люди были настолько ошарашены хорошей новостью, что никто не задавался вопросом, что же теперь делать. Видимо, возвращение обратно казалось им вопросом решенным.
Однако Гуревич заставил всех успокоиться, и я начал излагать:
– Эта штука вполне могла изменить все вокруг, а не только впереди. Кто из вас может поручиться, что дорога назад так же безопасна? Пойти-то можно, но вот куда мы придем без проводника, это большой вопрос.
Мои слова произвели нужный эффект, радужное настроение само собой увяло, а на лицах обозников опять появилось растерянное выражение.
Снова вступил Гуревич:
– А кто скажет, что впереди все нормально? Я раньше ходил, поворачивали с полдороги, и ничего особенного, доходили же.
Спорить было даже неинтересно. Настолько мощный аргумент был у меня в виде стухшего природного явления.
– Допустим, сержант. А такая хрень тоже была?
Тот только сокрушенно мотнул головой, мои вопросы смущали альфовца своей неразрешимостью, однако он упорно стоял на своем:
– Позади нет сияния, есть шанс, что все осталось как было.
– Есть, не спорю. Но как далеко от того места, где мы сейчас сидим, а?
Парень попытался прокрутить ситуацию, и снова на его лице появилось выражение досады, и он таки сдался.
– А вы что предлагаете? Как идти вперед, если там была эта штука? Что там сейчас?!
– То же самое, что и позади: фиг его знает что! Мы сейчас как крот в узкой трубе: вперед боязно, а назад жопа не пускает. Есть у меня одна идея, как пройти. Но прошу остальных мне подыгрывать. Так и так другого варианта нет. Как только появится наш хворый проводник, все делаем вид, что ничего не произошло.
Общие сомнения выразил молчавший до сих пор Петря. Более всего к нему подходит выражение «средний», настолько он был обыкновенный и ничем не примечательный парень лет двадцати.
Спокойным, слегка в нос, голосом он поинтересовался:
– Это чего, псих нас поведет?
Ропот усилился. Гуревич совсем было хотел что-то вставить, но я поднял руки и снова принялся убеждать:
– Я уже видел такое раньше. Псих-то он псих, но ведь не дурак же. Его сознание ищет повод вычеркнуть страшное из памяти. Природа нам теперь в помощь, давайте ей подсобим. Вы что, серьезно думаете, что до этого момента он вас по дороге вел?! А вот хрен-то там! Повторяю опять: подыграйте, и Сеня поведет караван как обычно.
Хорошо, что в памяти обозников все еще был жив эпизод со сфинксами, а про идею наобум слышал только Гуревич. Но в такой безнадеге любой намек на удачу расценивается как стопроцентный верняк. Поэтому мои слова были встречены дружным, сначала недоверчивым, но все же одобрительным ропотом. Это был шанс, и я, уговорив остальных не расходиться, пошел на второй этаж. Фельдшер Галя хлопотала возле одного из раненых, бинтуя тому простреленную и кривовато заштопанную грудь. Когда я вошел, девушка уже заканчивала и, увидев, кто пришел, вопросительно посмотрела в мою сторону:
– Что случилось, кто-то ранен?!
– Все нормально, доктор. Я спросить хочу, как там наш Семен?
Галя неопределенно пожала плечами, указав на лежащего лицом к стене проводника. Тот сейчас спал, плечи его подергивались, будто он всхлипывал во сне.
– Истерика прошла, но стоит ему увидеть тот свет от зарева, как все по новой.
– Зарева больше нет, все успокоилось.
На бледном, осунувшемся лице фельдшерицы промелькнула тень улыбки. Она, бегло окинув взглядом своих подопечных, быстро выбежала на лестничную клетку и побежала наверх. Про себя я отметил, что даже от радости убежала недалеко, помня про тех, за кем так самоотверженно ухаживает.
Я же подошел к месту, где лежал Семен, и, потормошив его, сказал будничным голосом:
– Сеня! Вставай, скоро выдвигаемся.
Проводник дернулся как от удара и, подскочив на месте, тут же уселся на матрасе. В глазах его бродила тень безумия вперемешку со сном.
– Чего?..
– Дрыхнуть, говорю, хватит, выступать скоро. Гурей приказал будить тебя. Почти сутки дрыхнешь.
Выражение лица проводника сменилось с растерянного на недоуменное. Он робко поднялся с матраса и, привычно лапнув карман штанов, достал оттуда плоскую флягу с затейливым рисунком, изображавшим здоровенного омара. Свинтив крышку, он опрокинул ее в себя. Но, тут же разочарованно отстранившись, встряхнул емкость, фляга была пуста. Еще бы ей не быть, ибо я перелил ее содержимое в пластиковый бутылек из-под какого-то лекарства, выпрошенный у фельдшерицы.
– Я что, выпил всю заначку?! Да как оно?!
– Само собой, выпил. Как только пришли, выжрал все и ну по дому носиться, песни орать…
Буря эмоций сменялась на лице проводника: от недоумения и стыда до неподдельного горя. Я лишь похлопал Семена по плечу и, поднявшись, указал ему на выход:
– Ну, чего остальным-то сказать? Выходим или как?..
  
Сама идея убедить подвинувшегося умом человека в том, что сияние ему привиделось, это жестоко. Однако тут, в Зоне, у каждого есть свой талант. По тому, как мы шли до этого момента, я понял, что Семен на самом деле дороги не знает, он ее чувствует. Страх, потрясение – все это нарушило хрупкий баланс его восприятия, и вот получите, распишитесь. Он сам хочет все забыть, вернуться к уже привычному чувству дороги, которая стала его смыслом жизни. Его Счастьем. Проводник вел людей, находил путь там, где его, может быть, и не было вовсе.