Город пробужденный (ЛП)
— И у Керизы работы мало, потому что везде рабыни причесывают своих госпож.
— А в порту и канатчики остались без работы. Потому что этот Абсасом, у которого самый большой флот, с каждым днем все больше требует за канаты. И за волокно тоже. Или вовсе не хочет продавать, потому что все отдает в мастерские Балетсона, своего дружка. А тот нанял рабов, вьет канаты и веревки, плетет сети, и все у него куда дешевле, чем у свободных.
— Гнев богов на себя навлекают. Чтоб им Кабиры по ночам являлись! Выпьем!
— Выпьем! Везде так. Седьяфон, бывший суффет, сколько кузниц держит, сколько оружейников нанял, и все, конечно, рабы. И теперь, когда властям нужны доспехи для войска, где они их покупают? У Седьяфона! А Гасдрубал, суффет, приходится Седьяфону тестем.
— Как ты станешь моим. Выпьем!
— Выпьем! Доброе вино. Везде одно и то же. Богачи нанимают рабов, их трудом богатеют все больше и больше, а ты, свободный человек, подыхай.
— Верно. И все это якобы по закону.
— Вот именно. Только Зебуб мог нашептать такие законы и теперь потешается. Пора, пора все это менять.
— Правда. Знаешь что? Когда созовут народное собрание, я подниму этот вопрос. Меня знают на площади, слушают.
— Да знаю я. Некоторые болтают, что у Карт Хадашта есть и свои трибуны, как в Риме: Лестерос и Макасс.
— Э, шутки. Нет у нас такого закона.
— Знаю. Но люди вас слушают.
Старик нахмурился и подлил себе вина, забыв даже о госте.
— Народное собрание, — мрачно начал он после паузы. — Люди слушают… Э, да что там… Кто умен, тот знает, что все это пустая морока. Когда суффетам что-то нужно, когда им или Советам требуется глас народа, они созывают собрание. А потом так ловко нагонят туда своих людей, таких ораторов выставят, что говори что хочешь, голосуй как хочешь — все равно утвердят то, что подсунут власти. Лишь дурачат толпу, которой кажется, будто она что-то значит, будто ее воля — высшая. Удобно и спокойно. Тьфу! Закон! Все по закону!
Кериза робко вставила:
— Но ведь с Херсой это, наверное, не по закону. Разве мог дядя продать ее в рабство?
— Наверное, не мог, но разве трудно создать видимость? Обвинит ее в краже, или в богохульстве, или еще в чем-нибудь, вот и все. Жаль девчонку. У старой Атии? Худший, пожалуй, лупанарий. Жаль девчонку.
Вино действовало все сильнее, и Макасс вдруг сжалился над дочерью.
— И тебя жаль. Горбатилась на отца, теперь будешь горбатиться на мужа, и так до самой смерти. Да и радости от этого мужа не будет, потому что моряк — не муж. Поласкает и снова исчезнет на месяцы. А баба только мучается, и кровь в ней кипит. Это тоже не по закону. Не пристало моряку брать молодую! Он-то себе в каждом порту найдет утешение, а она? Ничего, только ждать.
Кадмос серьезно посмотрел на девушку, та вспыхнула, но глаз не опустила. Она прошептала так тихо, что отец, может, и не расслышал:
— Я буду ждать. Только возвращайся, всегда возвращайся скорее.
4
Кадмос очнулся посреди ночи. Его разбудила внезапная мысль, какая-то тревога или беспокойство. Он пнул ногой спавшего рядом Зарксаса, друга и товарища по всем походам.
— Эй, скажи, почему Макасс, человек мудрый, велит нам продать нашу находку хоть за бесценок, лишь бы поскорее?
— Что? Кто? — вскочил полусонный Зарксас, хватаясь за огромный матросский нож, который не снимал с пояса даже во сне. — Сети режут?
Когда Кадмос наконец объяснил товарищу, в чем дело, самый спокойный из троицы, Идибаал, едва сумел предотвратить драку: Зарксас, взбешенный тем, что его разбудили, ругался, метался, грозился и орал на Кадмоса. Он был прав в том, что ночь еще стояла глубокая и ни один отсвет на востоке не предвещал приближения рассвета. В порту, на прилегающих площадях, улочках и на складах царила тишина, нигде не было видно даже собаки.
Лишь у входа в порт, как всегда на ночь перекрытого огромной, толстой, натянутой цепью, над самой водой горели две масляные лампы, бросая дрожащий свет на маслянистую воду; третья лампа горела в высокой нише стены, отделявшей торговый порт от военного — Котона. Хотя по условиям мира, заключенного с Римом после поражения при Заме, у Карфагена осталось всего десять старых, жалких трирем, военный порт все равно каждый вечер запирали на толстые цепи, и у входа в него постоянно горел огонь.
Когда Зарксас немного успокоился, Кадмос повторил свой вопрос, но ни один из товарищей не смог на него ответить. Наконец Идибаал дал единственный мудрый совет:
— Сходи утром и спроси его сам.
Этот совет Кадмос принял охотно, а вот предложение Зарксаса достойно завершить так подло прерванную ночь в винной или лупанарии отверг без раздумий. Ему тут же вспомнилась Херса, о которой так просила Кериза и для которой он ничего не мог сделать. Атия жадна, упряма и безжалостна. Как она смеялась, когда тот мясник тащил Херсу наверх! Наверняка содрала с него сиклей десять.
Надо будет все же проучить эту мегеру. Он соберет друзей, и под любым предлогом в этой дыре поднимется такая буча, что ни одного целого табурета не останется!
Тут, однако, Кадмос вспомнил то, на что вечером почти не обратил внимания. В винной у Атии сидели двое, вроде бы матросы. Огромные, мрачные детина. Они слушали его торг со старухой, за всем наблюдали, но ни один из них даже не притронулся к стоявшему перед ними вину и не проронил ни слова. Странные какие-то гости. Наверное, хозяйка наняла их следить за порядком — вышвыривать буянов и взыскивать плату. Значит, будет знатная, славная драка!
Утром он, однако, поспешил на улицу Каменотесов, радуясь предлогу. Но его ждало разочарование: Керизы он не застал. Она с самого утра убежала во дворец Гасдрубала-шалишима. Ибо хоть жена военачальника, Элиссар, и добра, и снисходительна, и обращается с людьми лучше всех в Карт Хадаште, но раз уж она позвала, долг парикмахерши — быть там с утра и ждать, пока госпожа проснется. Керизу так воспитали, и так она понимала свои обязанности.
На вопрос, заданный Кадмосом, Макасс ответил не сразу. Он медленно и тщательно тесал огромный блок, из которого уже проступал мотив какого-то фриза, и морщил лоб, словно колеблясь или собираясь с мыслями. Наконец он отложил долото и тяжелый молот из твердого дерева, вытер руки и сел на обрабатываемый камень.
В огромной мастерской-сарае никого не было, но Макасс все равно понизил голос и жестом велел Кадмосу сесть рядом. Лишь тогда он пробормотал:
— Так я тебе посоветовал? Хм, по правде говоря, это у меня вырвалось. Если бы я подумал, то не сказал бы. Ты просто застал меня врасплох тем, что ты и Кериза… Ну, ладно. Не понял? Хм, а ты вообще, моряк, рыбак, человек, так сказать, перелетный, как птица, — ты смотришь, слушаешь, знаешь, что происходит?
— Как это — что происходит? Где?
— Ну, у нас, в Карт Хадаште. Да и в мире тоже. Потому что это связано, парень, это все между собой связано.
— Что я должен знать? Есть Рим…
— Который все растет, становится все сильнее и все более жаден, — перебил Макасс.
— А пусть он там лезет куда-нибудь в Иберию или Македонию. Чем дальше от нас, тем лучше.
— Так ты думаешь? Ну, а здесь, поближе, в Африке, что ты видишь?
— У нас, что ли? Да вроде… вроде все хорошо. Город растет, строится, кораблей все больше, движение в порту все оживленнее…
Внезапно он что-то вспомнил и, хоть и неохотно, добавил:
— А еще и вооружается город, аж зло берет смотреть. Этих машин столько уже понаставили, что и свободного места у стен не осталось. Говорят, старые стойла боевых слонов полны доспехов и всякого военного снаряжения.
— Верно. Так и есть. Но как ты думаешь, зачем все это?
Кадмос неприятно усмехнулся.
— Зачем? Это и ребенок знает. Седьяфон держит большие кузницы и кует оружие, а его тесть, суффет Гасдрубал, покупает. А город платит!
— Легко ты это себе объясняешь. А как же второй суффет, Абибаал, а как же военачальники: Гасдрубал и Карталон? А Совет Тридцати? А Совет Ста Четырех? Так просто, без причины, соглашаются на такие огромные расходы?