Записки офицера Красной армии (СИ)
— О какой свободе? — спросил он.
— Ну, о пролетарской свободе.
— Не знаю, какая там у вас в России пролетарская свобода. А у нас каждый жил как хотел. Если были выборы, я мог голосовать за любую партию. А у вас выставили двух кандидатов. Оба коммунисты. Ни об одном мы никогда ничего не слышали. Ну и выбирайте, граждане, кто вам нравится, тиф или холера?… То есть выходит так, как если бы я сказал: «Или вы, кум, идите в город, а я позабавлюсь с вашей женой. Или: я позабавлюсь с вашей женой женой, а вы идите в город».
Выслушал я его внимательно и говорю:
— Жаль мне тебя, что будучи рабочим ты позволил буржуям одурманить себя, ничего не понимаешь в этих делах. Но я уверен, что и ты скоро будешь понимать всё как положено.
А он мне на это отвечает:
— Как положено я сразу понял, как только вы пришли. И ты теперь понимаешь всё как положено, но по стахановски дурака валяешь. Но у вас иначе жить нельзя.
Прикончили мы водку и пошли спать. А на следующее утро я до мелочей вспомнил наш вчерашний разговор и аж похолодел от страха. Ведь он вчера критиковал выборы и издевался над ними, а я это слушал и не заявил тотчас в НКВД. Можно и сегодня пойти и рассказать обо всём, но там спросят: «А почему не донёс об этом вчера?»
От страха у меня сильно разболелась голова. И я не знал, что тут поделать? Донесу про контрреволюционный разговор — исчезну вместе с ним… либо за разговор этот, либо за промедление. А не донесу, он может доложить, что я всё слышал и не поступил так, как должен поступить всякий порядочный офицер и коммунист!.. Вот же, попал в неприятности из-за проклятой водки! И какого чёрта я спрашивал его про тех, чёртовых, белорусов? Ведь именно с этого момента разговор потом перешёл на выборы!
Вскочил я с кровати и пошёл к умывальнику. А Липа меня опередил. Уже бреется там.
— Не болеешь, красный командир? — спросил он.
Смотрю я ему в лицо и пытаюсь вычислить: пойдёт он в НКВД, или не пойдёт? А тем временем отвечаю:
— Голова что-то болит.
А он мне:
— Пустая голова от водки два года болит.
Что бы это могло значить? Зачем он про те два года упоминает?… Что имеет в виду?… Может ссылка в лагерь на два года? Но за такие разговоры не два года, как минимум лет восемь впаяют, а после отбывания срока, если не сдохнешь, добавят ещё один.
Ну я говорю:
— Вчера лишку выпили. Не помню ни слова из нашего разговора.
А он рассмеялся (у меня от этого смеха аж колени подкосились) и говорит, водя бритвой по руке:
— Да так, болтали о чём-то по-дружески. Сегодня и я толком не помню.
И кашлянул. Но как кашлянул!
«Да, пропал я». Понял я, что он донесёт о нашем вчерашнем антигосударственном разговоре.
И стало мне очень неприятно. Подумайте сами: я, порядочный офицер, и — можно сказать — герой Красной Армии, должен пропадать из-за этой подлой, польской (извините — теперь белорусской) гадины!.. Что делать?… Наверное я первым должен как можно скорее донести! Может успею в подходящий момент и не арестуют. Да уж пусть бьют сколько хотят. Заслужил я это своей глупостью. Только жалко, что уже не смогу работать офицером, на пользу России, партии и нашего любимого ВОЖДЯ, товарища Сталина.
«Да — решил я — я первый донесу! Не опередишь меня, буржуйский холуй! Понесу ответственность за свою глупость и отсутствие большевистского характера!»
Отошёл я от умывальника и в спешке одеваюсь. А Липа тем временем кричит из коридора:
— Эй, командир, место освободилось. Прошу умываться и бриться.
— Спасибо — говорю я. — Попозже.
А сам быстренько оделся, чтобы его опередить, и бегом на улицу. Когда свернул на шоссе, оглянулся и заметил, что Липа вышел из дома. Остановился я в стороне, у ограды, и думаю: «Теперь надо посмотреть, куда он пойдёт».
Вскоре Липа миновал меня и пошёл не в город, а по железнодорожным путям. Мне немного полегчало, к тому же я заметил на нём рабочий комбинезон и сумку с инструментом под мышкой.
«А может не донесёт?… Может он в самом деле не помнит вчерашний разговор?… Ведь выпил он раза в два больше моего!»
Пошёл я следом за ним. Недалеко находилась железнодорожная электростанция. Липа вошёл внутрь, а я же свернул с путей в сторону. Нашёл себе удобное место между штабелями шпал и там расположился. Думаю я: «Если через два часа не пойдёт в город, то наверное уже не донесёт. Кажется в самом деле забыл, о чём мы вчера за бутылкой разговаривали».
Но прождал я до полудня. Послышался гудок. Вскоре после этого Липа вышел из электростанции и через пути к дому направился. Наверное на обед пошёл. А я издали за ним иду, зашёл на наш двор и тихонько прошёл в свою комнату. Там лёг на кровать. От страха меня покинули все силы, прошибло потом и дрожь в ногах появилась. Спустя какое-то время проклятый Липа постучал ко мне. У меня даже сердце остановилось, но позволил войти. Липа вошёл со стаканом водки в руке.
— Вот, красный командир, это самое лучшее лекарство от головной боли. Клин… клином!
— Нет — сказал я. — Не буду я пить. Ваша водка какая-то странная, ударяет по голове и память отшибает. Всё время пытаюсь вспомнить, о чём мы вчера разговаривали и ничего в голове не осталось. Может ты помнишь?
— А чего про это думать? От этого мозг опухнуть может. Да разве упомнит человек всё, о чём он по пьяни болтает?… Говорили обо всём и ни о чём.
— А ты не врёшь? — спросил я.
— Зачем мне врать?… Или ты в самом деле повредился умом?… На вот, выпей водки и станет лучше.
Мне стало легче. Я понял, что он не донесёт, потому что ничего не помнит о нашем реакционном разговоре. Выпил я водку, а потом уснул. Но совсем успокоил только через три дня. И твёрдо решил для себя — больше никогда ни с кем о политических делах разговаривать не буду. Никогда!
29 ноября 1939 года. Лида
Сегодня получил от Дуняшки письмо. Пишет она:
«Любимый Мишечка!
Большое спасибо за твоё письмо и за фотографию. Не могу на неё налюбоваться. Трудно поверить своим глазами, что это на самом деле ты. Всё люди из нашего колхоза вечером, после работы, ко мне приходят и фотографию рассматривают, и тоже её все хвалят. Только не могут поверить, что те часы, что у тебя на руках и в карманах, настоящие. Но я верю тебе, орёл ты мой и герой, и я очень горжусь тобой.
Хотела и я тебе мою фотографию послать. С этой целью даже написала заявление в НКВД, чтобы разрешили мне на один день выехать в город сфотографироваться. Может и разрешат, хотя все говорят, что тут даже не слышали о таком. Но я приложила справку из колхоза о том, что выполняю по 150 процентов нормы и состою в комсомоле. Жаль, что у меня нет платья, а одна лишь очень старая телогрейка. Но председатель колхоза говорил нам, что колхоз наш был награждён за достижения в труде, так что наверное продадут немного материала на одежду. Ведь говорил он про это ещё в 1936 году. Наверное скоро дождёмся. Тогда я справлю себе красивое платье.
Намедни приезжали из НКВД и забрали семью Моргалова, которого выслали в лагерь за то, что он по пьянке говорил про войну с Германией. Я тебе уже писала про это. Ну, мы потом собрание созвали и послали благодарности властям за охрану нас от контрреволюционных элементов. Понятное дело, если Моргалов говорил, что будет война с Германией, то это мог слышать кто-то из его родни. Надо уничтожать этих фашистских гадов и английских агентов.
Я очень рада, что до вас дошли те эшелоны с надписями «ХЛЕБ ДЛЯ ГОЛОДАЮЩЕЙ ПОЛЬШИ» и что у вас теперь нет недостатка с едой. Это очень приятно, что наше правительство так заботится о героической Красной Армии. Только я сильно боюсь, как бы те кровопийцы, поляки, тебя где-нибудь подло не убили или не отравили. Береги себя, дорогой, и будь осторожным.
Прочитал я это письмо и сразу решил купить Дуне платье и сапоги. Пошёл я в город, но в магазинах уже почти ничего нет. Понятное дело, наши парни всё раскупили, а торговцы новый товар не заказывают и магазины позакрывали. Но кроме этого ещё много комиссионных магазинов, в которых немного подороже можно купить чего только душа пожелает. Тут здешние буржуи сдают свои вещи, когда им не хватает денег на жизнь. А для нас это очень выгодно и мы очень рады этому.