Звезда морей

(Все это я уже слышал-и, к несчастью, не раз читал заупокойные молитвы по людям с такими фамилиями.)
Он сообщил мне преинтересную вещь: оказывается, фамилия Костиллоу происходит от испанского слова castillo, замок. Якобы во времена Армады у побережья графства Голуэй потерпел крушение большой испанский корабль: многие матросы остались в Ирландии; уж не знаю, правда ли это. Пожалуй, что и нет, но все равно история прелестная. (Однако же следует отметить, что некоторые пассажиры третьего класса действительно отличаются смуглостью, свойственной жителям Пиренеев, и образом мыслей так же далеки от нас, англичан, как готтентоты, ватутси, магометане или китайцы.)
Чем дольше беседовали мы, тем ближе сходились, и невдолге он спросил, можно ли ему со всей откровенностью высказать свои мысли. Я ответил, что, если сумею, буду рад помочь. Он признался, что престарелый отец его, оставшийся в Голуэе, тяжко болен, и он надеется собрать необходимые средства, дабы перевезти его из этого нищего места в Америку. Я заметил, что план поистине христианский и достойный всякого восхищения: уважение к старшим делает честь и тому, кто оказывает уважение, и тому, кому его оказывают. Он проявил пылкий интерес к тому, нельзя ли на корабле достать работу: например, убирать за плату каюты первого класса или старшего командного состава, или другие подобные поручения. Я ответил, что нам, к сожалению, сейчас работники не нужны, но буде потребность возникнет, мы обязательно вспомним о нем.
Он сердечно огорчился и признался, что крайне нуждается в работе. Милостыню просить не желает и дал себе слово, что никогда этого не сделает. Он сознает, что смотрит жалким оборванцем, но прежде (пока не покалечился) он был человек гордый. И привык к обществу людей образованных, добавил он, поскольку служил у одного дублинского барона (некоего лорда Ниммо, я о нем никогда не слышал). Нет, рекомендаций у него нет, поскольку документы и кошелек у него в Ливерпуле украли бродяги, однако все-таки можно найти применение его навыкам. Тут он подошел к сути дела.
Если, к примеру, нашему уважаемому пассажиру лорду Дэвиду Мерридиту во время путешествия вдруг понадобятся услуги такого рода (или любого другого), не буду ли я столь любезен отрекомендовать его как человека честного? Достойному джентльмену, как лорд Мерридит, без личного слуги нельзя, заверил он. Быть может, я даже подчеркну, что он, Суэйлз, уроженец Коннемары, как и сам лорд Дэвид, и всегда уважал семью лорда Мерридита, в особенности его покойную мать, женщину поистине святую, к кому бедняки тех краев относились с благоговением. Не передам ли я его светлости, попросил меня бедняга Суэйлз, что он вследствие увечья впал в ничтожество, однако ж не чурается ни труда, ни верности господину? Несчастье, изуродовавшее его тело, лишь укрепило его благодарность за дар жизни. Теперь же, милостью Господа Всемогущего, он почти избыл слабость, способен ходить и работать, как тот, кому посчастливилось больше. Служить лорду Мерридиту — великая честь, сказал он. И если бы его, Суэйлза, удостоили такой чести и блага. он послужил бы на славу. Даже просто быть рядом с лордом Мерридитом — уже великая милость.
Сколь счастлив лорд Кингскорт снискать подобную преданность, ответил я, особенно в человеке, с которым никогда не встречался, и если в том возникнет необходимость, я обязательно его отрекомендую. Он ответил, что не желает меня оскорбить, но не изволю ли я поклясться ему на том. Я сказал, что мы, квакеры, не признаем клятв, однако я даю ему слово как мужчина мужчине.
В этот миг на глаза бедолаги навернулись благодарные слезы и грозили совершенно им завладеть.
— Благослови вас Господь и Пресвятая Дева за вашу доброту, — смиренно произнес он и сжал мою руку. — Бог мне свидетель: я буду молиться за вас и сегодня, и каждый вечер.
Потом он спросил моего совета, какое ремесло сподручнее избрать в Америке. Я ответил, что Америка — великая земля, страна небывалой свободы, единственное на свете государство, где принято равенство и федеративное самоуправление. Любой молодой человек, который забудет национальные различия и станет усердно трудиться, снищет там счастье и всеобщее уважение, что твоя школьная учительница — так я сказал моему юному другу. За несколько долларов можно приобрести акр лучших в мире угодий; один индеец чероки из Чарльстона, штат Южная Каролина, однажды сказал мне: почвы там столь плодородны, что воткни в землю палку — из нее вырастет могучее древо. Собеседник мой изумился, точно серафим, пробудившийся в Манчестере. Но потом пояснил, что не имеет средств на покупку земли, поскольку продал все имение земное, дабы облегчить участь недужного отца, а равно и многочисленных осиротевших племянников и племянниц, остаток же употребил на это путешествие. (Таково отчаяние несчастных, стремящихся избавиться от ужаса своего положения.)
 
Я ответил, что, насколько мне известно, в Америке существуют хорошие возможности заработать простым трудом: на строительстве железных дорог, осушении болот, добыче золота и серебра, и на всех этих работах также предоставляют какой-никакой стол и кров. Можно копать каналы, канавы, класть каменные стены и тому подобное. Тут я к слову упомянул замечательный канал Эри, протянувшийся на триста пятьдесят три мили от Олбани до Буффало: восемьдесят три его шлюза и восемнадцать акведуков строили в основном ирландцы, земляки Суэйлза, — величественное украшение цивилизации и свободной торговли. Еще всегда требуются дровосеки, поскольку континент изобилует лесами, площадь которых больше целого острова Ирландия. Суэйлз слушал меня так внимательно, словно Америка — другая планета, а не другая страна. Правда ли, спросил он, что в Америке сейчас не ночь, а день? А на Тихоокеанском побережье утро?
Я объяснил, что с каждым градусом западной долготы мы на четыре минуты отстаем от гринвичского времени и с каждой минутой [26] расстояния приобретаем четыре секунды. Получается, в Лондоне уже наступило завтра, сказал он, и я подтвердил. «Вот так диво, — вздохнул он; — Говорят, “завтра не наступит никогда”, а оно уже наступило, благослови нас Боже и Приснодева». Следовательно, продолжал он, если целый год ехать на запад вокруг земного шара, вернешься в Ирландию за день до отъезда. Если же посвятить таким путешествиям всю жизнь, превратишься не в согбенного старика, а в новорожденного младенца. Как прекрасно оборачивать время вспять, добавил он, и таким образом отменять проступки дерзкой и глупой юности.
Сперва я решил, несчастный простец по детской своей невинности превратно понял мои слова, но он пояснил, что пошутил, мы от души посмеялись, и я пожелал ему покойной ночи. Когда я его оставил, он еще смеялся. А не далее как минуту назад прошел мимо моей каюты, заглянул в иллюминатор, все так же весело смеясь, и помахал рукой. «Писание учит нас: будьте как дети, — воскликнул он. — Теперь мы знаем, как это сделать, сэр — нужно все время плыть на запад». Я со смехом отвечал моему учителю: «Tear mahurr!» Он пожелал мне покойного отдыха и смиренно побрел прочь.
Этот человек — пример всем нам. Поистине ангелы пребывают среди нас. Беда в том, что за своей суетой и земными заботами мы не умеем их узнать.
…ирландцев в Америке встречают с особенной теплотою, считают патриотами Республики, и случись тебе сказать американцу, что ты бежал с родины, чтобы тебя не повесили за государственную измену, к тебе станут относиться в десять раз лучше и расхваливать тебя на все лады.
Письмо Джеймса Ричли, эмигрировавшего из Ольстера в Кентукки
  
Глава 11
 
СОЧИНИТЕЛЬ БАЛЛАД
 
В которой рассказывается о бедном отрочестве Пайеса Малви, стремлении его смиренных родителей дать ему честный кусок хлеба и, несмотря на это, его неблагодарности и раннем падении
Родители Пайеса Малви были мелкие фермеры, беднейшие из бедных; отец его, Майкл Деннис Малви, здешний житель, родился на земле, принадлежавшей семейству Блейк из Талли. Большеголовый, костистый, похожий на ломовую лошадь, он выстроил дом на фундаменте из могильных камней предков; жена его, Элизабет Костеллоу, некогда служила посудомойкой в женском монастыре в деревне Лохглинн, графство Роскоммон.