Птицеед (СИ)

И тот, чуть виновато поведя могучими плечами, оставив клинок, шагнул к Капитану, под напряженными взглядами остальных.
Когда «Соломенные плащи» идут в Ил, все, кроме меня, Капитана, Болохова, Головы и Толстой Мамочки тянут из мешка кубики с цифрами. Номер, который они получают, очередь, когда приходит время тянуть жребий. И Громиле на этот раз очень повезло — у него крайне высокие шансы на длинную палку.
Так и случилось. Он вытянул, оскалился, сломал её пополам, бросил на землю, вдавил каблуком ботинка.
Настала очередь следующего. И следующего. Каждый отправлявшийся испытать удачу, прежде оставлял всё свое вооружение, и только затем шагал навстречу Капитану, чтобы довериться милости Рут Одноликой. Остальные, наоборот держали оружие наготове.
Смертельный жребий — штука довольно противная. Когда он оказывается у тебя в руке, ты можешь устроить всякое, несмотря на безысходность и отчаянье. В том числе и сражаться за свою жизнь, разом забыв о всех оговоренных ранее правилах. И хорошо бы, чтобы, когда такое случится, у тебя не было при себе чего-нибудь острого.
Хорошо для нас, а не для тебя, разумеется. Ибо мы все слишком сильно нервничаем, как бы ты чего не выкинул напоследок. Хотя в нашем отряде подобное ни разу не происходило.
Пока.
А вот в других — бывало.
Дорога в Ил прочерчена человеческой кровью не только на бумажных картах. И… дорога из Ила тоже.
Парни по одному выдергивали из сжатого кулака Капитана жребий. Слышались вздохи облегчения. Нервный смех. Ругательства. Колбаса попросту сел на корточки, на несколько мгновений спрятал лицо в широких ладонях, и никто не посмел бы насмехаться над этим кратким мгновением слабости.
Мы, люди, странные существа. Лезем в негостеприимный Ил, зная, что можем умереть по сотне разных причин: начиная от банальной простуды, подхваченной из-за сквозняка, и заканчивая встречей с кем-нибудь из свиты Светозарных. Это обоснованный естественный риск для каждого, кто отправляется за рунами. Ты умираешь, сражаясь за то, ради чего пришел сюда по собственной воле.
Ради наживы. Или знаний. Всё честно.
Но когда вот так… словно бык на заклании, получаешь пулю в затылок от товарища только потому, что требуется жертва для возвращения на Шельф — приятного мало. Хотя кто-нибудь мне сразу же возразит, что смерть — штука всегда неприятная. Но тут, как опытный человек, я осмелюсь поспорить.
Не каждая смерть.
— Возьми за меня, братец, — попросил черноволосый Ян своего брата-близнеца Януша.
Эти всегда брали один номер на двоих. И жребий тянули подряд. Друг за другом.
Януш, внешне ничем не похожий на братца, вышел вперед, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому. Хрустнул шейными позвонками. Нервничает, конечно же.
— Третий раз на моей памяти проклятущий жребий, — Бальд рядом со мной ворчал не переставая. Лицо у него посерело, а усы обвисли. — Слишком стар я для такой нервотрепки, пора завязывать.
В данный час мне отказали и моя всеми любимая ирония и мой всеми ненавидимый сарказм. Я был бы рад поддержать его каким-нибудь подходящим словом, но ничего в голову не лезло. Так что я просто похлопал старину по плечу, избежав глупых банальностей вроде «всё будет хорошо». Говорить сейчас такое, всё равно, что плясать на могильных плитах родственников.
Настоящее кощунство.
Януш, всегда бравший ответственность за старшего, обернулся на Яна и произнес громко:
— За тебя.
В подобных щепетильных делах стоит расставлять точки заранее. Чтобы не было никаких разночтений или двойных толкований.
Вытянул.
Показал Капитану.
Нам.
Ян счастливо заулыбался:
— Всегда знал, что ты везуч, словно Новая Песня.
Януш взял свою палочку. Опять удача. Бальд тихонько, только я услышал, ругнулся сквозь зубы. Не слово, а призрак слова. Его очередь на этот раз была одной из последних. Шансы малы, риски велики. Оставалось надеяться только на то, что не повезет тому, кто перед ним.
Я глянул на Болохова. Он с каменным лицом крутил между большим и указательным пальцем руну пирамидальной формы. Хорошая штука, редкая и дорогая. Не какая-нибудь пластинка.
  
Форменная.
Он поймал мой взгляд, чуть усмехнулся. Проклятущего росса вообще невозможно подобным пронять. За этот рейд, чтобы защитить наш отряд, он несколько раз использовал Белую ветвь, магию крови и исчерпал солнцесвет. Впрочем, если кто-то думает, что я его обвиняю в этом, то нет. Скорее всего я злюсь на обстоятельства, череду случайностей, что привели нас к закономерному финалу.
Колченогий, шедший перед Бальдом, вытянул короткую. Его высокий лоб тут же покрылся испариной, лицо стало творожистым, он дернулся, словно его ударило молнией, и трое наших навели на него ружья. Не сказать, что мне не хотелось, чтобы они выстрелили и избавили меня от участи палача.
Очень хотелось.
Все мы подвержены слабости и все мы время от времени не желаем исполнять то, что требуется. Даже больше — хотим избежать подобного всеми возможными способами.
Януш и Громила оказались рядом с Колченогим, подсекли его под щиколотки, пока он отходил от шока, уронив на колени завели руки за спину, удерживая. Никто не собирался мешкать до того, как ему придет в голову начать сопротивляться.
Я вытащил из чехла, прикрепленного к поясу, за спиной, небольшой пистолет, взвел курок с зажатым в нём кремнем. Едва слышно щёлкнуло. Насыпал на полку порошок из сухого солнцесвета, опустил крышку. Шагнул к Колченогому, поднимая оружие, целясь в бритый затылок.
Дери нас всех совы! И меня в первую очередь.
Кто бы знал, как я хотел оказаться где-нибудь ещё!
— Стойте! — тонкий, резкий, пронзительный голос Толстой Мамочки раздался из репродуктора-раковины у неё на груди.
Я хотел остановиться, а не выстрелить, потому тут же опустил пистолет, отведя ствол от беззащитного затылка Колченого. У меня был весомый повод промедлить.
Громила негромко выругался — ему тоже было не в радость удерживать товарища для грядущего заклания, а теперь процесс затягивался. Болохов раздраженно скривил губы, всё также не расставаясь с руной. Колченогий едва слышно всхлипнул. Капитан же глянул на меня с понимающей насмешкой. Я, не скрывая, что рад заминке, пожал плечами:
— Маман никогда не говорит без дела.
Тут я, конечно, его уел. Килли — существо молчаливое. Обычно постанывает в своих доспехах, словно уставшее привидение, да изредка ругается словечками, подслушанными у Манишки или Никифорова (оба знатные сквернословы). Так что любое другое слово от неё почти на вес золота. Когда она раскрывает рот (или что там у неё вместо рта) — стоит обратить внимание.
Мы повернулись за разъяснениями к массивной фигуре на фоне бледно-розового неба. Месяц, рожками вверх, висел, а точнее лежал на ее похожем на арбуз шлеме, словно рога у буйвола. Мамочка махнула рукой и почти сразу мы услышали дробь лошадиных копыт. Две или три лошади.
— Свои. — Килли сочла нужным дать объяснения, прежде, чем народ начал занимать позиции.
Жан и Манишка на уставших лошадях выехали к нашей временной стоянке. Через спину лошади Жана был перекинут человек в ярко-зелёном мундире. Кто-то из солдат полка лорда Авельслебена. Часть скальпа у него была срезана, тёмные волосы болтались на лоскуте кожи, белел кусок черепа, кровь заливала лошадиную шкуру.
— Дери вас совы, проклятые ублюдки! — сказал Манишка, в его голосе слышалось непередаваемое облегчение. — Едва нашли, среди этих хреновых кочек. Если бы не твой компас, Медуница, точно бы не выбрались.
— Кто это? — Капитан был сама любезность, но в светлых глазах застыл холодный расчёт.
Жан сбросил человека на землю, словно мешок с мукой. Стон был едва слышный.
— Дезертир, полагаю. Там целая рота попала на зуб к созданиям Отца Табунов. Пока они остальных жрали, мы этого увезли. Подумали, что он вам очень нужен. И, кажись, успели, а Колченогий?
Я склонился над раненым, пощупал слабый пульс, обратил внимание на белёсую, словно обсыпанную мелом кожу. Перевернул на спину, задрал рубаху и поморщился — укусы, вырванные куски плоти, потемневшие края ран. Даже странно, что он ещё жив, а не летит в ласковые объятья Рут.