Воин-Врач (СИ)

— Мы, Буривой, можем часто видеться, если захочешь. Я многое расскажу. Память такой стала, будто не восемьдесят лет почти, а восемнадцать, — прервал я старика, когда он начал задавать профильные вопросы. Для психиатра и невропатолога профильные. И тревожные.
— А каким ты лекарем был… тогда? — оригинально оформил он не вполне корректное «при жизни».
— У вас, вроде, резальниками таких зовут. Когда хворь из тела железом убирают. Ну, вот как я, к примеру, инородное тело из груди извлёк, — вроде бы вполне понятно объяснил я.
  
— Кого? — нахмурился дед. И Всеслав будто бы «отобрал руль» обратно.
— Да копья того наконечник ядовитый, что проткнуло меня. Он с Глебки, сына, лунницу снял, да давай жевать её. Я думал — умом повредился лекарь! А он самый краешек сплюснул, да так, что тот острым стал. Как языка не лишился только? Пальцами пощупал, прижал одной ладонью, да другой рукой как полоснёт! Лунницу в рот, чтоб в грязи не потерять, а пальцами — в прорезь ту, что на груди у нас. Пошерудил там, да вот такую деревяху и вынул, в крови всю.
Всеслав в рыбака играть не стал, как Рома в бане, и длину изобразил двумя пальцами, к оригиналу очень близкую.
— И как много лекари да знахари в твою пору умеют? — Буривой был не из тех, кого легко было сбить или отвлечь.
— Много! Он говорил, безногих на ноги ставят! Такие дела творят — страх! — с энтузиазмом продолжил было князь, но волхв только рукой рубанул:
— Сам пусть говорит!
И «руль» снова оказался у меня. А Гарасим снова сглотнул. Но уже тише.
— Многое, Буривой, очень многое. Мы недавно с Антонием говорили, он оказался вроде как коллега мой, ну, соратник, в той же должности. Я тоже часто был… главным над лекарями в целом районе. Вот с ним и порешили, как сделать, чтоб младенцы не умирали в первые дни, да чтоб им знающие люди на свет появляться помогали, а не дуры со скалками да мясом сырым, — задетый за живое, за работу, я мог говорить долго и убедительно.
— Зрение мне вернуть можешь? — перебил меня дед.
— Нет, — честно ответил я. — Если бы бельмо было — подумал бы, может, и вышло чего. Тут хрусталик поражён, это линза такая в глазу. Можно попробовать выточить такую, но…
— За правду ещё раз благодарю, лекарь. Другой бы наплёл семь вёрст, да всё лесом, лишь бы не отказать, да врага не нажить, — снова прервал меня Буривой.
— Я точно знаю, что могу, и ещё точнее знаю, чего не могу. Слишком много раз за жизнь это чувствовал. Когда ты до противного точно знаешь, что помочь ничем не сможешь, — серьёзно ответил я.
— Про лекарские дела — ясно. Что думаешь дальше делать? — дед был не похож на пациента, только что утратившего надежду на выздоровление. И интерес его был со слепым глазом не связан. Он, кажется, и с одним видел намного лучше и больше, чем остальные с двумя.
— Мы со Всеславом очень похожи. Мы каждую ночь словно за столом сидим и друг другу истории из жизни рассказываем и показываем. Ему многое в моей не понятно, мне — в его. Но она у нас теперь одна. И беречь её мы будем оба. Недавно очень неплохо получилось, — вспомнился бой с Йоргеном.
— Рысь, расскажи, что ты заметил? — внезапно переключился Буривой.
— Говорить Славка меньше стал. Будто сам с собой внутри советуется, прежде чем сказать что, — отозвался друг после кивка с моей стороны. — Быстрее стал, двигается по-другому. Безоружному бою я бы у него сам поучился — с одного удара падлу ту кончил.
— А бой тот, его как запомнил? — почему-то дед напомнил матёрого автомеханика, который ставит диагнозы по «дын-дын-дын» и «шшш-чик, шшш-чик».
— Не знаю, как сказать. Когда меч вылетел — Славка будто опешил. Не на миг даже, меньше, много меньше. И тут лекарь словно в пустую одёжу влез, да как щёлкнет! Нарочно так не придумаешь. Честно сказать — рад я, что он попался, а не другой кто. Хоть и страшно порой бывает на него… на них смотреть, — ответил Рысь. Честно, как и всегда.
— И тебе, Гнат, за правду твою благодарность моя, — чуть кивнул седой головой Буривой, снова вперившись в меня.
— А как звать-величать тебя, гость дальний?
— Зови врачом, — ответил я. Нынешней ночью пришла на память ещё одна история из тех, что слушал в деревне за забором сосед Лёша. Там ведуны по одному только имени получали власть над человеком. Дурь, конечно. Сказка. Не то, что придорожная корчма с волхвами на Днепре. В тысячу-каком-то-там-году.
— Почему? — он даже голову чуть к правому плечу склонил.
— Привык, — пожал я княжьими плечами. — Всю жизнь так звали, «врач» или «доктор». «Врач», говорят, от старого «вьрати» — говорить, заклинать. Тоже коллегами будем, соратниками, в одних должностях.
— Ты по два раза одно и то же не поясняй, Врач. Вы, по твоим рассказам, больше позабыли, чем нового навыдумывали, — чуть брюзгливо отозвался Буривой.
— Хорошо. Значит, долг наш такой теперь: тебе — меня старому научить, а мне тебя да прочих — новому, — кивнул я.
— Это перед кем же я столь задолжал? — изломил бровь волхв.
— Перед собой самим, землёй родной да людом русским! — Всеслав проявился неожиданно, как мастер по айкидо, незримо-плавно.
— А дело говоришь, княже. На том и порешим. Только с Антошкой, червем земляным, я рядом людей своих не поставлю! — дед сперва было признал правоту князя, но решил зачем-то покобениться. А нам нужна была полная победа. Да, уже не просто «выбраться бы живыми», а «полная победа» — аппетит пришёл во время еды.
— Это с чего бы? — вбросил я вопрос, выступив опять вперёд Всеслава.
— Он же Белому Богу требы кладёт! На Книге гадает, да народ смущает! — вскинулся дед.
— Смотри сюда, — щёлкнул я пальцами, в надежде пригасить полыхнувшую было в нём ярость и привлекая внимание. В правой лапе Гарасима образовался из воздуха нож-меч, удивив даже Рысь. Буривой только рукой махнул досадливо — и меч мгновенно исчез, как не бывало. Не корчма, а шапито.
— Вот тут, прямо сейчас, умирают дети. Мне плевать вприсядку, кому и что он кладёт, и на чём гадает. Души, те, что он может спасти, на нашей, русской земле родятся. И никакому Богу пока не молятся. Я должен, понимаешь, Буривой, должен их в этом мире встретить. Кому они потом молиться будут — сами пусть решают. Ты поможешь, я помогу. Но они должны родиться живыми, здоровыми. И если я буду знать, что хоть что-то сделать мог, но не сделал — никогда не прощу себе. И тебе не прощу.
Прозвучало тревожно. Но уж как смог.
— И не станешь на службы ваши таскать их? И сечь за то, что поутру Солнцу кланялись? — не унимался дед.
— Жизнь длинная, Буривой. Я точно это знаю, как и ты. Вожди приходят и уходят. Что вожди — Боги! В моём детстве вообще ни одного не было из них, под старость только оклемались церковники. Да силы набрали великой. Но дело не в них! Жизнь, волхв, вечна! Она, как река та, что течёт и под Солнцем, и под Луной. И воде всё равно, день или ночь на дворе. Но запруди реку, огороди щитами — и вот тебе болото. А в нём пиявки и кровопийцы летучие. Их я навидался вдоволь. И там, у себя, и здесь уже. Я пока вижу один, свой, путь, как им силы не дать, жизни спасая. Всеслав другие пути видит. Ты — свои увидишь. Думается мне, втроём мы многое сможем. И не исправить, а даже не попустить!
— Оставайся-ка, княже, ночевать. Утро, как у нас говорят, вечера мудренее, — помолчав, произнёс старый волхв, — неожиданно, негаданно сыграла кость, Ладомиром брошенная. Мне, как ученику его первому, измыслить надо, как в мир её теперь положить. Непросто это, — и дед потёр лицо ладонями, грубыми, узловатыми.
  
— Пошли тогда, дедко, мальца какого с этим вот, — князь, не сводя глаз с Буривоя, протянул ладонь влево, и Рысь положил на неё свою ладанку, снятую с груди, — к месту, где ждут нас. Так ещё подождут. А то беды бы не было.
— Ты глянь, Гарась, аж досюда играли! Ну, молодцы! Я и не припомню, когда столько раз подряд удивлялся. Никогда, поди! — непритворно восхитился дед.