Шолохов. Незаконный
Глава пятая
Москва бездомная
На семейном совете сказал: в Москву поеду – поступать на рабфак.
В постановлении Наркомпроса РСФСР от 11 сентября 1919 года рабфак был определён как учебное учреждение, где готовили рабочих для поступления в вузы. Длительность обучения составляла 1–2 года, оно было бесплатным, более того – учащиеся получали стипендию.
В октябре Михаил тронулся в путь. Одет был не по зиме: но надеялся к холодам заработать на добрые валенки и на шарф.
Бричка, 160 вёрст до железнодорожной станции – тот же самый путь несколько раз проделывали герои «Тихого Дона», – время подумать, надышаться степным ветром.
…Поселился он в Москве там же, откуда уезжал когда-то – у родственника по отцовской линии Александра Павловича Ермолова – в Долгом переулке на Плющихе, где жил, когда учился в Шелапутинской гимназии.
Михаил сразу дал понять, что при первой же возможности съедет: годы были тяжёлые. Однако встретили его тепло – и с этой семьёй он будет дружить ещё долгие-долгие годы.
На рабфаке спросили: из каких будете, товарищ?
Ответил: продкомиссар – сам в папахе, в шинели, в сапогах. Грешным делом верил: подействует.
Не подействовало.
Принимались по большей части выходцы из рабочих, желательно с производственным или фабричным стажем, а главное – по направлению комсомола. А он не комсомолец и вообще с условным сроком. В судимости своей он, конечно, не признался, но в любом случае ему присоветовали ехать за направлением и уже с ним возвращаться. А то много тут таких желающих – забесплатно учиться и стипендию получать…
Жизнь скользила, как мокрый камень под ногой.
Шолохов отправился на биржу труда – улица Большая Бронная.
Но и надежды на хоть сколько-нибудь пристойную должность оказались тщетны: образования-то нет. В Москве на тот момент насчитывалось более ста тысяч безработных.
В «секции чернорабочих» пристроили его грузчиком на Ярославском вокзале. Потом устроился каменщиком – укладывал мостовые в проулочках, ведущих к храму Христа Спасителя.
В автобиографии скажет: «Жил на скудные средства».
Проще говоря: ничего не жрал целыми днями.
В декабре, поняв, что московскую зиму может и не осилить в своей шинельке, вернулся в Каргинскую.
* * *Если бы из Шолохова получился отличный продинспектор и пошёл бы он по служебной, по военной линии вверх, – когда б он ещё остановился и задумался: а не рассказать ли о том, что знаю?
Могла б работа его увлечь, затянуть. Хоть и примерялся он к сочинительству, как было сказано, давно. В богучарской школе – раз. В кружилинском театре – два. В Букановской исхитрился меж объездами хуторов написать первый свой фельетон. А тут у него образовалась целая зима с 1922-го на 1923-й.
Читал всё, что попадалось в руки – газеты, книги, старые журналы, а по ночам карябал что-то на клочках бумаги. Написал несколько абзацев и не столько смотрел, сколько прислушивался к листу бумаги: отзывается ли написанное хоть где-то.
Надо было научиться составлять слова со словами.
Ничего у него ещё толком не получилось тогда.
Первых шолоховских набросков не сохранилось, но, думается, он по-прежнему пробовал себя в юмористических жанрах – писал «сценки», «случаи». К большим темам ещё не решался подступаться.
Кажется, он даже не догадывался ещё, что казачья жизнь, казачий быт могут быть истинным предметом литературы. Книги – они же обычно про «другое». Да, была, конечно же, повесть «Казаки» у Льва Толстого, но даже там в центре повествования – барин, аристократ, с городскими своими рефлексиями явившийся в казачий, – правда, не донской, а терский – мир.
Революция не только совершила неслыханный переворот в государственности и сознании миллионов. Благодаря революции на литературную авансцену вышло простонародье – мужики, рабочие, батраки, жители имперских окраин – и вывело в свет неслыханное количество персонажей, совсем недавно не имевших никакого представительства ни в прозе, ни в поэзии.
Оптика перевернулась.
Ранее в народную гущу окунался городской человек, с бо`льшим или меньшим успехом пытаясь осознать – с чем столкнулся он, кто здесь обитает. Теперь же повествователем начал выступать тот, кому ещё вчера слова не давали.
Да, был Горький – с его бродягами, работягами, жителями дна, среди которых он был именно что свой, – просто обретший голос, сумевший заговорить так, чтоб стать услышанным. Именно поэтому Горький по праву занял место отца-основателя советской литературы: вообразить себе в подобном качестве Мережковского, Бунина, Леонида Андреева или Бориса Зайцева невозможно.
Но даже огромный опыт Горького не предполагал того аномального разнообразия типажей, что вот-вот явятся в русскую словесность со всех концов страны. Сибиряки Всеволода Иванова, дальневосточные партизаны Александра Фадеева, архангельское простонародье и «барсуки» Леонида Леонова, будённовцы, одесситы, обитатели еврейских местечек Исаака Бабеля, арзамасские, ушедшие в свой поход мальчишки Аркадия Гайдара, и так далее, и тому подобное. В литературу хлынет народ: корявый, великий, огромный.
Все вышеназванные авторы были молоды или очень молоды.
Все они начали главные свои прозаические вещи почти одновременно.
Совместное вхождение их в литературу – история беспрецедентная.
Аркадий Гайдар начинает повесть «В дни поражений и побед» в 18 лет и закончит в 20. В 23 он уже напишет классическую свою повесть «Школа». Когда Гайдар говорил о себе, что у него обыкновенная биография в необыкновенное время, он мог иметь в виду как беспримерно раннюю военную карьеру, так и карьеру литературную – характерную для ряда его сверстников.
Был, скажем, такой знаменитый в своё время писатель Григорий Мирошниченко, тоже 1904 года рождения. Как и Гайдар – в 16 лет командовал кавалерийским полком, писать начал в 19, в 24 года привёз Горькому свою повесть «Юнармия», которая наряду с повестями Гайдара вошла в канон советской классики для подростков.
Артём Весёлый впервые опубликовался в 18 лет, в 21 год начал работу над самой главной своей, великой книгой – «Россия, кровью умытая».
Весной 1918 года состоялась первая публикация Андрея Платонова как прозаика: ему тоже тогда было всего 18 лет.
Александр Фадеев начал повесть «Разлив» в 21 год, и в 22 завершил. В 25 лет он уже автор классической повести «Разгром».
Первый рассказ Исаак Бабель опубликует в 19 лет. Он уже будет совершенно бабелевский, со всеми приметами авторского стиля. В 26 Бабель начнёт свои «Одесские рассказы».
Юрий Олеша публиковался с 16 лет. В 25 он – автор романа-сказки «Три толстяка». В 27 – романа «Зависть». Больше ничего соразмерного за последующие 33 года Олеша не напишет.
Вениамин Каверин напишет первые рассказы в 20 лет, в 23 выпустит первый роман – «Девять десятых судьбы».
Всеволод Иванов публикует первые рассказы в 22 года, в последующие четыре года он сочинит повести «Партизаны», «Цветные ветра», «Бронепоезд 14–69». Ничего лучше, чем эти вещи, Иванов уже не создаст никогда. Молодым по сути человеком он пережил поразительный расцвет дара.
В 23 года Леонид Леонов пишет целую россыпь шедевральных рассказов и повестей – от «Бурыги» до «Петушихинского пролома». В 24 – он автор романа «Барсуки», который войдёт в советский литературный канон.
Николай Островский первую свою повесть пишет в 23 года, а в 26 создаёт культовый роман «Как закалялась сталь».
Почти в каждом из этих случаев наблюдался необъяснимый, немыслимый рывок – вчера ещё косноязычный подросток, который еле сводил расползающиеся слова в предложения, не слишком учёный, – никто из перечисленных не имел к началу литературной деятельности высшего образования, – никаких, строго говоря, надежд не подававший вдруг возносился на такую высоту, что вставал в один ряд с титанами мировых литератур.
Впрочем, не «вдруг» – череда революций и войн выплавила небывалое поколение.