Раскинулось море широко
В 10 ч. утра, как обычно, паровой катер повез рабочим партиям, отряженным для устройства батарей на сухопутном фронте, обед, исполнил поручение и вернулся, но когда пристал к трапу, то одного из прислуги вывели под руки
- «Что такое?»
- «Так что, Ваше Высокоблагородие, еще как туда шли, „она“ близко вдарила» – докладывал старшина, – «и значит задело Харченку, но только в мякоть. Пощупали: кость цельная, ногой действует. Сам сказывал: „для че ворочаться, только щи команде доставите холодные, и ругаться будут“, а мы его в лучшем виде перевязали.»
По счастью рана оказалась несерьезной.
Перед командным обедом (или нашим завтраком), около 11 ч. утра, неприятельские снаряды стали ложиться особенно удачно.
Я стоял на верхнем мостике «Амура», когда один из них ударил в «Ретвизан» (между его кормой и нашим носом было не больше 20 сажен). Снаряд только задел его левый борт, близ трапа, разорвался, разнес две шлюпки, стоявшие у борта, одну из них зажег и осыпал осколками тут же находившийся портовый буксирный и водоотливной пароход «Силач».
- Счастливо отделались, – подумал я, – сажени 2-3 правее и угодило бы прямо в кормовой бомбовый погреб.
Однако на броненосце что-то усиленно забегали. Вот он отдал носовые швартовы, с помощью «Силача» развернулся вправо и выбросился на отмель носом, который заметно для глаза садился все глубже. Впоследствии выяснилось, что взрывом снаряда повредило кессон, подведенный под пробоину.
Не прошло и нескольких минут, как новый снаряд ударил его в правый борт (теперь обращенный к югу), близ ватерлинии, под кормовой башней. Броня выдержала, и когда разошелся столб дыма и водяных брызг, мы увидели на месте удара только бурое пятно. Пробоины не было.
- «Не везет „Ретвизану“!» – промолвил стоявший рядом со мной вахтенный начальник.
- «Так что кушать подано!» – доложил внезапно появившийся старший вестовой.
Я спустился в кают-компанию.
Завтрак прошел очень оживленно, оживленнее даже, чем обыкновенно. Шутили, пересмеивались. Откровенно говоря, я не предполагал, что за нашим столом может вестись подобная беседа, вся пересыпанная блестками истинного юмора. Давно уже не приходилось сидеть в таком милом обществе, принимать участие в таком интересном разговоре.
- «Зря снаряды тратят! Все равно, что в пустое место!»
- «Говорите pro domo sua, – надменно заявил старший артиллерист, – я себя отнюдь не считаю за пустое место, и если бы японцам удалось меня ухлопать, то это конечно стоит 12-дюймового снаряда, и даже не одного!»
К концу завтрака организовалось своеобразное petit jeu d'esprit. В наружных дверях поставили вестового (кают-компания помещалась на верхней палубе), и тотчас после взрыва снаряда желающие высказывали свое мнение, куда он попал: в воду, на берег, вправо, влево, спереди, сзади и далеко ли? Руководствовались характером и интенсивностью звука. Всякая попытка выглянуть в окно останавливалась энергичным возгласом: «не передергивать!»
Доклад беспристрастного свидетеля – вестового – разрешал пари.
«Взирая на беспечную веселость сих героев, из угрозы смерти создавших себе невинную забаву, можно ли было не воскликнуть в сердечном умилении: такова сила любви к родине!» – так сказал бы Карамзин, а я записал в свой дневник: «какова сила человеческого самолюбия (или тщеславия?) во время взвинченного подходящим словом или поступком! Не будь здесь Макарова, и эти же люди, прикрываясь свыше данным лозунгом „беречь и не рисковать“, были бы способны прятаться за траверзами, построенными из мешков с углем. А теперь они бравировали друг перед другом, ревниво оглядывались на соседей – не подметит ли кто-нибудь хоть мимолетной тени беспокойства на их лице, дружески подсмеивались над молодыми матросами, кланявшимися перед шуршащими в воздухе осколками. И этим „низкопоклонникам“ было стыдно. Они оправдывались тем, что „невзначай“, „не подумал“, „само вышло“…
Беспредельна сила могучей воли, умеющей подчинить себе волю других! Да, но только в том случае, когда эта единая воля сама всецело отдалась служению идее, объединяющей массы, покорные ей „не токмо за страх, но за совесть… “
Завтрак приходил к концу. Мы пили кофе. Я невольно и от души смеялся над негодованием старшего механика, который, несколько туговатый на правое ухо, все звуки естественно относил к левой стороне и все время проигрывал, чем возбуждал неудержимую веселость мичманов, остривших, что если бомбардировки будут хоть по два раза в неделю, то вино к столу будет подаваться „механически“.
Неожиданный удар, такой резкий, что запрыгала по столу и зазвенела посуда…
Я схватил фуражку и выбежал на палубу. По счастью, обошлось благополучно. Снаряд упал и разорвался саженях в 10 от нашего левого борта, против переднего мостика. Осколками сделало нисколько дыр в шлюпках, вентиляторах, кое-что перебило на мостике, но никого не задело. Огонь по-видимому снова был направлен на нашу линию. Следующий снаряд лег почти вплотную к нам, но не разорвался. Только поднятый им водяной столб целиком обрушился на палубу, угостив холодным душем группу собравшихся здесь матросов.
Взрывы хохота и веселых окриков…
- „Получил японскую баню? – Водой не то, что осколком! – Плевать на твой осколок – новую рубаху испортило! – Хо-хо-хо! За рубаху опасается! Лоб – тот всякий осколок выдержит! – Не всякий осколок в лоб!“ – гудела команда.
- „Расходись! Честью говорю: расходись! – сердился боцман, – сказано: лишним наверху не быть! Укройся!“
- „Лается тоже! А сам с „господами“ на мостики маячит! Куды от „нее“ укроешься? На чистоту лучше? – „Борода“ то, чего, утресь, сделал? Верно, что! – пропадай моя голова, зато пример покажу! – Так-то! – А он – укройся!“ – ворчали в расходившихся кучках.
Вот разорвался снаряд впереди и влево от нас, под самой кормой „Дианы“. Там забегали люди, заработали пожарные помпы. Другой „крякнул“ у борта „Казани“, стоявшей позади нас.
- „Чуть-чуть не попал! Хорошо что „чуть-чуть“ не считается“ – сострил кто-то.
Однако с „Казани“ семафором просили прислать врача (их собственный был болен), значит были раненые.
Один „чемодан“ угодил в бруствер мортирной батареи Золотой горы.
Около часу пополудни, когда прилив был в половине и эскадра могла бы начать свой выход в море, японцы удалились. Благодаря Богу, серьезных повреждений на судах не было. Потеряли убитыми и ранеными на эскадре около 30 человек.
Могло бы быть много хуже. Суда эскадры и порта, военные и коммерческие транспорты были так тесно скучены в бассейнах, что свободная поверхность воды вряд ли и в два раза превосходила площадь, занятую палубами кораблей, находившихся под расстрелом.
Надо было что-то делать!
И я отправился в штаб Макарова… Не знаю! Сделал бы я тоже самое, если бы Флотом и Эскадрой продолжал командовать В.? „Не рисковать! Не высовываться!“ – и так мне могли бы припомнить подрыв „Енисея“… но всё изменилось. Мог ли я трусить?»
Первым, кого встретил в штабе Макарова Степанов – был мичман Б., известный острослов…
«Что скажете, о сегодняшнем казусе? Каково?»
«Да…
Не скучно ль это? – Сидеть и ждать,
Когда в тебя начнут бросать,
Издалека, тяжелые предметы…»
«Ха-ха, смешно-с… как это Вы про японские чемоданы – тяжёлые предметы… обязательно расскажу в кают-компании…» – и командир «Амура» прошёл в кабинет Макарова…
А мичман, глядя ему след, недоумённо пожал плечами:«Вообще, я это про свою тёщу написал, которая в меня за завтраком тарелку швырнула… то-то я удивился, что про этот казус уже и на Эскадре знают!»
… Степан Осипович внимательно рассматривал принесённую Степановым карту… Никаких сомнений в том, что это – авантюра – у него не было. Более того – авантюра весьма опасная и дорогостоящая. Потому как оборудование минных банок на пути японцев, которые завтра непременно вновь придут для обстрела перекидным огнём города – напоминало описание дворником Ахметшиным Первой Всероссийской Торгово -Промышленной лотереи 1898 года:«Берём ложкам пшена, кидаем в вёдрам вода, палкой мешаем, вилкой ловим…»