Раскинулось море широко
Он был награжден за Китайский Поход орденами Анны 2-й степени с мечами и святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а 21 августа 1902 г. последовало разрешение принять и носить пожалованный ему французским правительством орден Почетного легиона. Тогда же по 1-му разряду он кончает ускоренный курс 1-го Военного Павловского училища.
Но что-то случилось… что-то… Потому что 27 января 1903 года на Афоне появляется новый иеромонах…
Что предопределило этот поступок, приведший в изумление не только весь светский Петербург, но и самых близких А. К. Булатовичу людей? Мы можем об этом только гадать.
Одни очевидцы говорят, что – человек глубоко религиозный, кристально честный, добрый, ищущий, он подпал под влияние известного тогда проповедника и мистика настоятеля Кронштадтского собора Иоанна.
По другим рассказам, его угнетали неразделенные чувства к дочери командира полка князя Васильчикова. Несомненно, большую роль сыграли непосредственные впечатления, вынесенные с полей сражения, кровавые жестокости войны. Видимо, правильнее говорить о сумме всех этих причин, но точный ответ дать пока невозможно.
Вот – гора… море… и небо… тихо живи, брат Антоний, спасай свою душу, молись за всех православных… вы в это можете поверить?
Ага. Вот и я тоже… потому что брат Антоний мгновенно учинил и самолично возглавил некую ересь Имяславия…
И поныне на Афоне
Древо чудное растёт,
На крутом зелёном склоне
Имя Божие поёт.
В каждой радуются келье,
Имяборцы-мужики…
Слово-чистое веселье
Исцеленье от тоски…
Всесоборно, громогласно,
Чернецы осуждены…
Но от ереси прекрасной-
Мы спасаться не должны…
Каждый раз – когда мы любим,
Мы в неё впадаем вновь.
Безымянную – мы губим,
Вместе с именем – Любовь… )
… Беленькая полоска песка у самого синего моря… Нависающая над берегом… Поросшая пылающим осенними яркими красками -жёлтым… кроваво-красным лесом -Гора… На берегу – у подножия Горы – зелёные купола и белые, невысокие стены тихой обители… Обитель Пантелеймона – тихого целителя страдающих душ…
Ворота – выломаны… у обломков калитки – недвижимые тела защитников… на песке – оскверняющие его чистоту – пятна монашеской крови…
Не торопясь, вальяжно в разорённый монастырь входят чиновники – архиепископ Никон… консул Гирс…
Но в глубине монастыря – у Андреевского скита – ещё держатся последние еретики. Конвойная команда избивает их прикладами, колет штыками… А они, взявшись за руки – крепкой стеной преграждают вход во храм…
А брат Антоний, иеромонах – всё уговаривает братьев:«Ради Бога – только не проливайте крови! Не проливайте русской крови…» И они – стойко терпят тяжкие удары… только неразборчиво молятся за врагов…
К сафьяновым сапогам Никона бросают окровавленное тело Антония… Никон наступает ему на лицо:«А-а-а… пёс смердящий! Будешь знать, как идти против указаний Священного Синода!»
Антоний, приоткрыв заплывающий глаз:«И Синод твой блядский… и сам ты бляжий сын, прости меня, Господи… Зажрались, сволочи! И в Великий Пост свинину жрёте… и жрёте, и жрёте… и хапаете, прямо в рот и в жопу… всё вам, сволочам мало! Стяжатели!»
Никон, коротким размахом бьёт его носком сапога в окровавленный рот:«Ты смотри, нестяжатель ещё нашёлся, куда Нилу Сорскому! Еретик!! Сжечь бы тебя, аспида… ну ничего… ввергнут ты будешь в геенну ледяную, в самую Камчатку… вот отец Нестор-то твой пыл охладит… Тащите его на пароход!»
Конвойные схватили монаха за босые ноги и поволокли, оставляя кровавый след, к разбитым в щепки воротам…
… Судовой лекарь «Херсона», надворный советник Карл Иванович Розенблюм, был добрым человеком…
Разумеется, в то, что конец бессрочной ссыльно-каторжной Марии Ивановой Толстопальцевой (осужденной за то, что с сожительницей своей, Дарьей Семёновой Львовой, из корыстных побуждений убила всю семью трактирщика с Новой Ореанды – включая двухмесячного ребёнка) был тихим и мирным, он ни капельки не поверил… Однако же – что делать? Все мы смертны… и жизнь наша мерзка, жестока и коротка…
Так что стоит ли умножать сущности? Померла так померла… Детоубийц почему-то в местах не столь отдалённых очень не любят, причём не любят – как-то весьма активно. И с ними, иродами, постоянно приключаются всякие несчастливые случайности, вроде падения на голову бревна… Никто не виноват. Судьба такая.
Только вот начальника конвойной команды, прапорщика МВД Касатоненко, вердикт доктора абсолютно не удовлетворил…
Хоть и был Касатоненко переведён в конвойные из выпускников Михайловского юнкерского, как неспособный к учёбе и службе в войсках, дело он своё знал туго:«Что же, по -Вашему, значит, сама собою помре?»
«Да-с, именно так, сударь… от естественных причин.»
«А морда у ней – тоже от естественных причин треснула?!»
«Ну-у-у… могла споткнуться, упасть на битое стекло…»
«Ага, и так два раза… А ну, лярвы, сознавайтесь, кто её, покойницу то есть, расписал, как пасхальное яичко?»
Лярвы стойко молчали.
«Ах вы, твари… да я вас сейчас… Никоненко, плетей!! Всех запорю!!»
Б/с – с/к Измайлова шагнула вперёд:«Зачем всех? Я коллег никогда не подводила. Не к лицу это питерской курсистке. Мой грех. Молчи, Ленка. Сказала – молчи. Тебе – нельзя, у тебя сердце слабое, не выдержишь…»
Касатоненко схватил Измайлову волосатой пятернёй за бледное, почти прозрачное лицо:«А-а-а… сама созналась! У меня никто не забалует!Никоненко, привязывай её к люку…»
Дюжий конвоец поднял деревянный решетчатый люк, прикрывавший трап в твиндек, поставил его стоймя к грузовой стреле… потом специально припасёнными сыромятными ремнями начал привязывать тонкие девичьи руки к перекладинам…
Измайлова повернула голову с растрёпанной белокурой косой к онемевшей подруге и лихо подмигнула:«Эй, этапный! А где твоя сбруя?»
Касатоненко, недоумённо:«Какая… сбруя?»
«Ну как же… сапоги кожаные выше колен, трусы – тоже кожаные, с заклёпками… у тебя же ведь так просто не стоит? Обязательно надо женщину отхлестать, да? Садистик ты наш…»
Лена, восхищённо:«Ой, божечки, Кэт, какая ты умная…»
Касатоненко (у которого действительно были кое-какие проблемы с потенцией) подскочил к Екатерине, и со словами:«Ах ты…» – собрался было отвесить ей крепкую пощёчину… но вдруг его запястье сжало, точно оно угодило в стальной капкан:«Уважаемый, Вам в детстве не говорили, что бить девочек – это плохо? Очень, очень плохо…»
И перед разъярённым Касатоненко возникло закопчённое, со следами сажи на лбу – лицо старшего кочегара Петровского…
…«И я требую, господин капитан… немедленно… в первом же порту… немедленно!! И в полицию его! Это бунт, бунт! Он хотел меня – меня, прапорщика МВД – ударить!!»
«Ну, если бы захотел, то обязательно бы ударил… держать в себе такие желания наши „вельзевулы“ просто не способны… Списать в первом порту? Извольте. А вахту кто стоять будет? У котлов?»
«Можно нанять…»
«Кого? Арабов? Или негров? Так не выживают у нас негры в кочегарке – плавали, знаем… А у нас впереди – Красное море, ежели Вы географию подзабыли… или не знали никогда…»
«Да по мне – хоть Белое!»
«Да, господин прапорщик, в Белом море сейчас хорошо… дожди… туманы… поздняя осень… скоро лёд у Архангельска встанет… мечта-с. А только в Красном море – в прошлый рейс – мы кочегара хоронили, как раз из второй – где Петровский…
Нет, голубчик. Придём во Владивосток – тогда пожалуйста, воля Ваша. А пока – он останется на своём месте, а Вы – на своём… в твиндек – я не суюсь. А здесь – на борту – Я хозяин. Всё ясно? Тогда я Вас больше не задерживаю…»
И Павел Карлович Тундерман Первый, поднявшись в кресле, холодно раскланялся… не любил он жандармов… и полицию не жаловал…
… Бледный от ярости Касатоненко ворвался в твиндек, как лев на римскую арену с распятыми христианами…
«Убью! Располосую, твари!! Никоненко, кнут!!»
Из-за решётчатой дверцы послышался лязг кандалов, а потом ледяной голос учтиво произнёс: «Слушайте, Вы! Животное! Это я к Вам, прапорщик обращаюсь! А ну, ВСТАТЬ как положено.»