Дочь палача и черный монах
– Как… как вам это удалось? – спросил Симон, не веря своим глазам.
– Un secret des femmes. Женская тайна.
Бенедикта улыбнулась и снова вскочила в седло.
– Пора отправляться, – сказала она. – Иначе нам не добраться до Штайнгадена до наступления темноты. И без того уже полдень.
Они выехали через Речные ворота и двинулись в сторону Пайтинга. Снегопад усилился, и Симон едва мог разглядеть дорогу перед собой. При этом он полагался на почти заметенные колеи, которые оставили на снегу повозки. Временами по пути встречались редкие прохожие или воловьи упряжки. Затем дорога стала отлого подниматься вверх, и, когда дома Пайтинга скрылись из виду, путники остались совершенно одни. Все вокруг погрузилось в тишину – снег поглощал малейший шум.
Редкие деревушки, мимо которых они проезжали, выглядели негостеприимно. Окна и двери были заперты, и лишь изредка в щели между ставнями пробивался свет, или из-за угла нерешительно выглядывал ребенок. Через равные промежутки путники проезжали маленькие замерзшие пруды, и из камышей в зимнее небо с криком взмывали утки. Симон вздрагивал с каждым новым криком. Ему вспомнилась банда грабителей, бесчинствующих по округе.
Бенедикта рядом с ним напевала себе под нос незатейливую французскую песенку.
Belle qui tiens ma vie, captive dans tes yeux… [6]
Прислушавшись к ее голосу, Симон почувствовал, как на сердце заметно потеплело. Он не понимал и половины слов, но одно только звучание чужого языка пробуждало в нем тягу к дальним странствиям. Пфаффенвинкель казался ему до невозможности закоснелым и сонным. Все здесь пропитала слепая вера в Бога. Все словно замерло во времени. Вот в Париже, да, там знали толк в жизни! Симон слышал, что театры и портные там встречались на каждом углу, от всех пахло духами из лаванды и незабудок, а в Сорбонне обучали лучших врачей Европы!
Он настолько погрузился в размышления, что грабителей увидел, когда до них оставалось всего несколько шагов.
Сквозь снеговую завесу Симон разглядел на краю дороги три силуэта. Двое из них опирались на длинные, на скорую руку вырезанные дубины, у третьего на поясе висела сабля. Потом лекарь заметил еще и четвертого. Он сидел в зарослях и целился в путников из мушкета, лениво оперев его о корень дерева. Выглядели все четверо истощенными. Лица у них осунулись, с косматых бород свисали маленькие сосульки. Одеяния их состояли из рваных сюртуков и грязных солдатских плащей, и от сапог остались одни лохмотья.
– Кто это у нас тут? – спросил человек с саблей и лукаво ухмыльнулся. Он, судя по всему, был главным. – Прелестная дама и ее кавалер, совсем одни. Да еще так роскошно одеты!
Он изобразил подобие поклона, остальные разразились дружным хохотом. Симон между тем проклинал свой щегольской наряд. Здесь, в лесу, он выглядел, должно быть, как фазан во время брачных игр.
– Что ж, смилостивьтесь над бедными грешниками. Война сыграла с нами злую шутку, и мы не можем позволить себе такие же одеяния, – сказал он, так и не разогнувшись, и просительно поднял левую руку. Правая поигрывала рукоятью сабли.
Симон заметил, как один из разбойников окинул взглядом Бенедикту и облизнул губы. А грабитель с мушкетом оценивающе разглядывал дорогой плащ Симона. Во взгляде его лекарь уловил что-то от дикого зверя, алчного и бесчувственного – в нем не было ничего человеческого. Симон раскрыл рот в попытке заговорить, чтобы защитить свою спутницу, пусть не оружием, но хотя бы словом. Однако из горла его вырвался лишь неразборчивый хрип. Он знал: эти люди ограбят их и зарежут, как телят. Но прежде один за другим надругаются над Бенедиктой. Лекарь полез в карман плаща за острым стилетом, который всегда носил при себе вместе с несколькими другими медицинскими принадлежностями. Только вот что он сделает с этим ножом против четверых вооруженных грабителей? Кроме того, Валли под ним начала беспокойно топтаться. Долго он старую клячу удерживать не сможет.
– Уйди с дороги, пока я тебе брюхо не вспорола до глотки! Espèce de pourriture! [7]
Сначала Симону показалось, что он ослышался, но говорила действительно Бенедикта. Она бесстрастно разглядывала главаря разбойников, спокойно и выжидательно положив руки на луку седла.
Грабители тоже не ожидали столь неслыханной наглости. Главарь раскрыл рот, однако уже через мгновение снова овладел собой.
– Ты, мелкая высокомерная мразь, – сказал он наконец. – Ты будешь визжать, когда я тобой займусь. А потом и мои приятели. И твой щеголь будет смотреть.
– В последний раз говорю, уйди с дороги. – Голос Бенедикты оставался все таким же спокойным. Конь под ней начал фыркать, из его ноздрей вырывался пар.
– Довольно, дрянная шлюха, – главарь схватился за поводья. – Я тебе покажу, как…
В зимнем лесу, словно удар хлыста, прогремел выстрел. Несколько мгновений грабитель стоял и с раскрытым ртом смотрел на дыру в собственной груди. Пуля прошила плащ, сюртук и плоть под ним, из раны тонким ручейком потекла кровь. Мужчина издал гортанный звук и упал на спину.
Симон начал бешено озираться в поисках стрелка и только потом заметил дымящийся пистолет в руке Бенедикты. Ей потребовалась какая-то доля секунды, чтобы достать его из-под плаща. И все это время он был заряженным!
В следующие мгновения события происходили одновременно. Бенедикта ударила коня пятками, так что тот, словно выпущенная стрела, бросился с места галопом. Раздался грохот, и Симон почувствовал, как рядом с левой щекой что-то свистнуло. Двое грабителей подняли дубины и с криками побежали к нему. Валли заржала и поднялась на дыбы.
– Бенедикта! – прокричал Симон, отчаянно пытаясь удержаться в седле. – Подождите меня!
Лошадь под ним понесла, по лицу его хлестнули ветки. Лекарь почувствовал тупой удар по бедру – видимо, один из грабителей врезал туда дубиной. С другой стороны к поводьям потянулась грязная мускулистая рука. Симон инстинктивно вытащил стилет и полоснул им по ладони. Послышался крик, рука исчезла, и Валли понеслась прочь.
Только теперь лекарь осмелился выпрямиться в седле и осмотреться по сторонам. Дорога пропала, Валли, словно чертом укушенная, ломилась все глубже в лес. По лицу хлестали еловые ветки. Симон с трудом обернулся, чтобы хоть мельком взглянуть, что происходило за спиной. Никакой дороги, даже намека на тропинку, и Бенедикта как сквозь землю провалилась! Он был один в лесу, верхом на лошади, которая, казалось, несла его прямиком в преисподнюю. Симон задумался, не спрыгнуть ли ему, но, увидев проносившуюся под ним землю, лишь крепче ухватился за седло. Куда девалась Бенедикта? Юноша снова затравленно огляделся. Ели за спиной становились все гуще. Он мимолетно заметил, что и дорогая шляпа с него где-то слетела. Она обошлась ему в два гульдена! Но, быть может, промелькнула в голове мысль, в будущем ему вовсе не понадобится никакой шляпы, потому что надевать ее будет не на что.
Симон начал поворачиваться вперед, как вдруг услышал тихий свист, и что-то ударило его в висок.
В глазах потемнело. Симон почувствовал, как упал в снег, – тот показался необычайно теплым. Как пуховый матрас, успел подумать лекарь. Увидел, как к нему потянулись руки, а затем провалился во тьму.
4
Магдалена в ярости шагала к трактиру Штрассера. Голову еще кружило вино плотника Бальтазара, но, чтобы забыть эту встречу с Симоном и Бенедиктой, ей нужно было выпить побольше. И как только мог он так поступить? Смазливая горожанка… Но, возможно, она все-таки несправедлива к Бенедикте. Может, они встретились в базилике совершенно случайно, вместе отправились обратно в Шонгау, только и всего. Но тогда почему Симон накрыл ее своим плащом? И этот смех…
Магдалена распахнула дверь в трактир, и на нее пахнуло теплым, душным воздухом. Играла скрипка, кто-то притопывал ногой в такт музыке. В низком, темном зале, освещенном лишь несколькими лучинами, собралось, несмотря на полдень, более дюжины человек. Среди них сидели и некоторые каменщики, с которыми Магдалена беседовала накануне. Они подозрительно оглянулись на девушку, а потом снова взялись за кружки. На хлипком столе посреди кабака стоял молодой подмастерье и терзал скрипку. Вокруг хлопали и плясали еще несколько выпивох.