"Фантастика 2025-179". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Председатель парткома уж не знаю к кому бегал по старым партизанским связям, в итоге организовал палату для особо избранных с персональным сестринским постом, телевизор, телефон, холодильник, лечащий или дежурный врач прибегает так часто, что надоел, жена секретаря ЦК КПБ не рожала бы в Минске в лучших условиях. С гарантией, что с мамой и ребёнком всё будет отлично.
В мае после праздников Марина произвела свет здоровенькую дочку весом 2.85, мне сказали, что кесарево прошло успешно.
  
Позвонила вечером, ей переставили телефон на тумбочку, это же особый сервис. Заверила, что всё хорошо. Самое страшное позади, впереди — счастливые хлопоты. Пригласила прийти под окна палаты назавтра к полудню на свидание, нянечка поможет поднести девочку к окну, самой после операции запрещено поднимать ребёнка на руки. Говорила, что любит, что я — самый лучший муж на свете…
Ночью умерла.
Эклампсия, судороги, кровоизлияние в мозг… Когда мне позвонили на утро из клиники и сказали страшные слова, не стал выяснять подробности. Только стоял и смотрел на тот проклятый постер с «березиной», где Марина выходит из неё такая живая… Такая красивая! Разорвал постер в клочки.
Самому жить не хотелось. Проще прервать неудавшийся дубль-2, не дожидаясь 75-летней старости. Этот мир отверг меня как инородное тело!
Но у нас — дочь. Марина не поняла бы, если брошу дочку и дезертирую в ничто.
  
Глава 18
 
Неодинокий одиночка
Сколько сказано о страданиях матерей, оставшихся без мужа и вынужденных поднимать ребёнка без его помощи! А кто знает о проблемах отца? Тем более — вынужденного встречать супругу раньше, чем дочь, и тут же провожать в последний путь.
В воспоминаниях о страшных майских днях картинка сохранилась размытая, нечёткая. Я перестал вытирать слёзы, потому что руки будут заняты только этим, и мир виделся исключительно через влагу.
Примчались мои из Харькова, тесть и семья свояченицы пытались предложить помощь, тёща смотрела зверем, наверняка винила меня…
Потом, когда на крышку гроба упали комья земли, скрывая навсегда его розовую обивку, что-то отключилось внутри. Словно оборвались провода. Слова из прошлого возникали как из записей в архиве, не вызывая ожидаемых эмоций.
«А если всё плохо, и врач спросит, сохранить жизнь жене или дочке, ты кого выберешь?»
Обеих! Но не я выбирал.
«Чтобы чувствовать себя счастливой, нужно иногда грустить».
Эта грусть не поможет найти счастье, скорее подталкивает повеситься.
«Главное — детская. Кроватка, пеленальный столик».
Да, куплено всё! Стоит, ждёт. Но Марина никогда не зайдёт в эту детскую.
«Я тебя так отблагодарю!»
Отблагодарила. Подарила ребёнка, ради которого отдала жизнь.
Когда ехали с Чижовского кладбища в Минск — к поминальному столу, чувства вдруг включились и забурлили в совершенно неожиданном направлении.
Говорят, ребёнка ненавидят за то, что родами убил мать⁈ Дикая, несусветная чушь! Марина не успела показать мне дочку как это принято — через закрытое окно в роддоме, но я всё равно знал, всё равно был уверен, что безумно люблю это крохотное существо больше всего на свете, пусть не обижаются мои из прошлой жизни, оставшиеся в том мире.
Сейчас до крика желал поломать график и мчаться в роддом забирать её, хоть выписка только завтра. Как утерпеть, выждать эти часы? Забрать маленькую Марину, имя пришло само, очевидное и единственно возможное.
Взял себя в руки. Сейчас многое зависит от выдержки и правильности решений.
После столовой МАЗа, где вспоминали усопшую, сам взялся за руль белой «копейки», отвёз родителей и Машку к себе домой. Пока ещё в прежнюю двухкомнатную, переезд начал, но не закончил, не сдал ключи от служебной.
Вещи Марины-старшей, как и купленные для младшей, перевёз.
Отец, принявший на грудь меньше ожидаемого, с удивлением смотрел, как я веду машину в таком-то состоянии. Справлюсь, предстоит куда более сложное.
Дома сели рядком.
— Дорогие мои! Завтра забираем Маринку из роддома. Нет, я не сошёл с ума. Выбрал имя для дочки.
— Правильно! — поддакнула Машка. — Пусть мама живёт в ней.
— Я пока останусь, помогу… — предложила мама, отец согласно кивнул.
— С той стороны тесть и тёща тоже рвутся помочь, нет сомнений. Но вы знаете, какие тараканы в голове Анны Викентьевны. Она уже катнула пробный шар: пусть внучка живёт у них.
— Ты не согласился! — все трое догадались хором.
— Да. Но один не справлюсь. Кроме того, надо на работу. Мы достаточно накопили, но не на всю жизнь. Мама и папа, вы — пенсионеры. Если я вам сниму квартиру, согласитесь провести здесь год? Пока Мариночку не смогу определить в ясли?
Самая неожиданная реакция последовала от Машки.
— Братец, если я решусь перевестись из ХАДИ в местный политех на автотракторный, меня зачислят? Можешь не снимать квартиру. Буду спать с вами и подрываться к племяшке по ночам.
— Перевестись — без проблем, один звонок Игнату, он решит… Ты уверена?
— Как и в том, что ты — мой брат. Такой же бестолковый, как и я. Родителей не напрягай, ладно? Им точно не стоит прыгать с вечера до рассвета. А мне полезно поучиться. Рано или поздно тоже встречу аиста, надеюсь, без кесарева.
Я обнял её, потом родителей, дальше тискались все вчетвером. Тем же составом плюс Рудельманы встречали на следующее утро дочку в роддоме. Её вынесла медсестра, завернутую в одеяльце.
— Не перепутали? — грозно вопросила Машка, после чего поехали домой.
Две бабушки вечером помыли малышку, пока ничем не похожую ни на красивую и интеллигентную маму, ни на меня… Нет, пусть лучше на мать.
На следующий день папа уехал в Харьков один — со списком вещей.
Как бы то ни было, жизнь устаканивалась.
9 дней… Когда-нибудь наступит 40 дней…
Понял, что больше не приду на кладбище, кроме обязательных дней — её день рождения, Радуница, день нашей свадьбы, годовщина смерти, она же день рождения доченьки. У белорусов, кажется, имеется особый день поминовения — Деды, надо уточнить. Мамадорогая, зачастившая к могиле едва ли не ежедневно, прикрепила к временному деревянному памятнику невыносимо прекрасную фотку Марины, из той самой последней фотосессии на МАЗе, но не использованную в постере. Наверняка потребует такую же в медальоне на камне!
Я сочувствовал, это ужасно — родителям пережить и похоронить столь молодую, совсем недавно цветущую дочь. Но к тёще добротой не проникся.
В конце мая, не ограничиваясь надзором за подготовкой машин к ралли, начал снова садиться за руль. Выписал себе МАЗ-21067, то есть «рогнеду», и принялся наматывать круги в Обчаке. Что важно, это была обычная серийная, доводимая до ума в индивидуальном порядке, главное — не содержавшая кошмарных дефектов как опытные 1977 года. Из-за рубежа шли фидбэки, что «рогнеды» лучше «жигулей»… Не надолго, общие знакомые заверили: в Тольятти готовятся к выпуску переднеприводные 2105 и 2104, а «шестёрка» остаётся в прежней конфигурации, ибо любителей «классики» пока много.
Через день в Обчак приехала пронзительно-красная иномарка со словом «проба» на номерном знаке. Из-за руля вылез японец и с поклоном протянул ключи.
— Сергей-сан! Окажите честь опробовать машину из первой партии, собранной в Белоруссии, и оценить как гонщик-профессионал.
И Русских, и Лукьянов набежали, да за такую честь свою девичью отдали бы, если бы была. Осовремененная «карина» смотрелась броско, блестела ярко, по комфорту в салоне как минимум не уступала «березине», по тщательности исполнения… Ох, красава! Японец сел справа.
  
Я старался не бить её на ухабах, объезжал. Освежил подзабытые ощущения дрифта на заднем приводе легковой. Пассажир ни одним мускулом лица не дрогнул даже во время рискованных заходов.
— Кратко или полный отчёт?
— Начнём с краткого, Сергей-сан.
— Как гражданская машина для повседневной эксплуатации — выше всяких похвал. Управляемость хороша, дорогу держит чётко, передачи переключаются — приятно руке, передаточные числа соответствуют мотору. Посидел в ней десять минут и уверен, буду чувствовать себя столь же хорошо и через десять часов. А вот для гонок, даже в группе серийных, над ней колдовать и колдовать.