Горькие сады Киринеи

 Жёсткая прострочка тёрла плечо, напоминая — держи спину. Галстук натягивался под горлом. Часы на запястье выступали из под манжета рубашки — ровно настолько, чтобы показывать цену. Я привык к этому: к залу, который замолкает, когда я поднимаю взгляд и к тому, что всё в этой жизни вращается вокруг меня.
 Но мои стены не стояли вокруг — я носил их на себе. Ткань пиджака, тугой узел галстука, тяжесть дорогих часов на запястье — всё это было бронёй. В ней можно было улыбаться, кивать — и при этом никто не видел, что у тебя под кожей.
  
 И всё же… палец дрожал. Указательный, на правой руке. Он лежал на лацкане, неподвижно, но подушечка едва заметно подрагивала.
 Я медленно сжал кулак.
 Порой я думаю: опасность была не только в газетах и протоколах. Она сидела во мне самом. Тогда, в шестнадцать, я сам научил себя молчать. И теперь любое дрожание пальца напоминает — я до сих пор тот же.
 Они продолжали говорить. Я кивал, отвечал коротко. Улыбался ровно настолько, чтобы казаться своим.
 И вдруг понял: как мало требуется, чтобы сыграть роль. И если играешь достаточно долго — она становится тобой.
 Я оказался в галерее не случайно. Фонд отца иногда покупал работы — не столько ради искусства, сколько ради правильных имён в правильных каталогах. Меня отправили «посмотреть». Я привык к этому слову: оно значило — появись, отметься, покажи, что ты в курсе.
 Я слушал куратора, но видел только мрамор и свою собственную тень на его гладкой поверхности.
 Я развернулся к выходу и прошёл мимо витрины с каталогами, кивнул холодно администратору и вышел.
 Воздух снаружи был мокрым и липким.
 Я вдохнул полной грудью и поправил галстук.
 Пиджак сидел плотно, как поводок. Но я сам держал его в руке.
 Так мне казалось.
Примечание к части Напомню, что эта история Ибрагима из «Партии без репетиции», серия Партитура тела.
 Её можно почитать тут: https://ficbook.net/series/12997
 VIII. Горькие сады Киринеи 
 Я нашёл это место не сразу. Сад — или то, что от него осталось.
 Теперь, в сорок восемь лет, он встречал меня иначе.
 Тропа, которую я помнил мягкой, пружинящей от травы, теперь была пожухлой и выжженной.
 Когда-то по ней ступни тонули в зелени, теперь — каждый шаг отдавался хрустом сухой земли и шуршанием ссохшийся травы.
 В ноябре здесь уже не было летнего пекла, но воздух всё ещё стоял густой и липкий а ветер приносил запах сухих листьев, смешанный с пылью.
 Кожа на спине зудела от мокрой рубашки, а пальцы скользили по телефону в кармане — я то и дело на автомате проверял, что он на месте. По привычке хотелось за что-нибудь зацепиться.
 Камень под ногами был очень тёплый, даже сквозь подошвы чувствовался жар, и хотелось переступать с ноги на ногу. И я поймал себя на мысли, что ощущаю его так же, как когда-то в шестнадцать.
 Я остановился и вслушался.
 Раньше в этом саду был шум: шелест листьев, стрёкот кузнечиков.
 Теперь — затхлая и тяжёлая тишина. Практически мёртвая.
 Я помнил деревья.
 Апельсин, что тянулся к солнцу, немного в стороне от тропинки. Инжир, разлапистый, у стены — его тень спасала от жары, и запах молочного сока застревал в носу. Теперь их не было. Никаких ветвей, никаких запахов. Только перекрученный куст, один-единственный, с жёсткими, как проволока, ветками.
 И камни.
 Фонтан — тот самый, возле которого мы тогда сидели с Муратом, — был разрушен практически до неузнаваемости. Отколотый край, в чаше — не вода, а щебёнка, пыль, да мёртвые листья.
 Я провёл ладонью по бортику.
 Пыль прилипла к потным ладоням, и я машинально лизнул палец, чтобы её убрать. Вкус был солоноватый, с железом — сад сам отзывался горечью.
 Я потер ладонью о ладонь — не ушло.
 Я сел на плиту.
 Раньше здесь была скамья, на которой мы вдвоём оставляли царапины на её мраморе. Теперь — ничего. Скамья исчезла так же, как практически всё в этом саду. Подо мной камень уходил в склон, холодный снизу, но тёплый сверху, отдающий жаром позднего солнца.
 Я поднял голову. Угол стены был тот же.
 Солнечный луч резал его так остро, что трещины проступили, напоминая морщины на лице старика.
 Я смотрел — и видел одновременно два сада: тот, живой, влажный, с травой, где мы сидели с Муратом в первый раз, и этот — сухой, выжженный, словно его стерли вместе с нашей памятью и прошедшей жизнью.
 В горле першило от пыли, а в сердце — от узнавания.
 Всё изменилось. Только лишь следы остались.
 Я заметил это не сразу.
 Надпись прямо на камне. Нацарапанная чем-то острым — гвоздём или ключом.
 «Не молчи. — М.» 
 Всего два слова. Буквы были в разные стороны.
 Я провёл пальцами. Раз, ещё раз, остановился на «М».
 Не знал, что ты запомнишь даже это. Или хотел, чтобы запомнил я? 
 Я огляделся сад был сухим, но не совсем умершим. У стены, в самом углу, в пыльной тени торчал куст розмарина. Худой, почти пепельный. И когда я провёл по нему рукой — горький запах ударил прямо в нос.
 Я неожиданно для себя опустился на колени.
 — Ты был первым, — прошептал я. — Он — вторым.
 Долго молчал. Потом добавил:
 — Но я всегда любил только вас. Кого сильнее — не знаю. Кого как — тем более. Теперь уже никто не скажет, был ли я прав. Я пытаюсь. Правда. Но я всё делаю через силу.
 Задержал дыхание.
  
 — Потому что я всё ещё боюсь. Оказаться снова — с фонариком в руке. С телефоном, на который не могу нажать и дрожью в пальцах.
 И тут я понял: тюрьма — это не только стены и решётки. Она сидит внутри. Я сам построил её в себе, когда однажды выбрал молчать.