Горькие сады Киринеи

 Когда смычок замер, звук не исчез сразу. Он дрожал в воздухе, вибрировал в рёбрах.
 Мурат посмотрел на меня. Потом — медленно протянул руку чтобы закрыть пустоту между нами. Я дёрнулся было навстречу и тут же застыдился собственного движения. Опустил глаза в землю.
 Он ничего не сказал.
  
 Только взгляд изменился. Стал спокойным, как у человека, который уже слышал этот вопрос тысячу раз и знает, что ответа всё равно не получит.
 Он убрал скрипку в футляр. Медленно застегнул молнию. Поставил рядом фонарик и сказал:
 — Возвращайся сам.
 И ушёл.
 Поднял сумку и пошёл в темноту. Я даже не сразу понял, что всё кончилось — так резко стало пусто.
 И я поймал себя на мысли: «Позови меня. Или я сам. (Я — не смог.)»
 Но я остался. Долго смотрел на свои руки. Ладони были влажные, пальцы подрагивали. Я уставился на траву у стены — тёмную, неподвижную. Ветер не шевелил ни одного листа. Всё стояло. Но внутри меня дрожало.
 Позже, за ужином, в доме пахло бараньим жиром и кориандром. Бабушка ковыряла вилкой рис, перебирая чётки под столом. Мать отодвинула стакан чая. Никто не говорил, пока отец не положил ложку на тарелку. Звук металла о фарфор был громче любого слова.
 Вечером за столом они говорили уже открыто. Не обо мне — обо «всех таких».
 Отец произнёс, глядя в тарелку:
 — Слова не кормят. Стихи не строят домов. Пусть пишет — но не рядом с моим сыном.
 Фатма-аба вздохнула тяжело, убирая со стола:
 — Поэты всегда кончают плохо. Или в тюрьме, или в петле.
 Бабушка лениво перебирала чётки, даже не поднимая глаз:
 — Любая бумага против власти — это билет в никуда. Сегодня он пишет, завтра его читают. А послезавтра мы все окажемся замешаны.
 Я молчал. Жевал медленно, чувствуя, как каждый кусок встаёт поперёк горла. Хотел сказать: «не про него, не про моего», — но язык не слушался.
 Отец поставил стакан чая на блюдце с таким стуком, что я вздрогнул. И сказал:
 — Турция — не для поэтов.
 и сделав паузу:
 — А ты — не для иллюзий.
 Я кивнул. Горло было сухое, язык прилип к нёбу. Я не сказал ни слова.
 Снаружи это выглядело так, что я всё понял и согласился. Но внутри было только одно: «а если всё, что у меня осталось, — это иллюзии?»
 В ту ночь я лёг, не раздеваясь. Фонарик и лист бумаги лежали рядом.
 Они были близко, но я не касался их — любое прикосновение могло выдать то, что я уже выбрал.
 Тогда я держал его ладонь, чувствовал пульс, вдыхая запах кожи. Сегодня под пальцами — гладкая бумага и холодное дерево. Они ничего не отвечают.
 Я отвернулся к стене, желая спрятаться и глупо подумал, что если прижмусь щекой сильнее станет легче. Не стало.
 Мне всё равно завтра утром придётся встать и сесть за стол, где говорят чужими голосами.
 Там, где для сердца нет места.
Примечание к части Мурат исполнял для Ибрагима Чакону из Партиты №2 Баха.
 Её называют одной из самых трудных и самых честных вещей для скрипки.
Там нет аккомпанемента, нет оркестра. Только один инструмент. И музыкант остаётся голым перед самим собой.
 Когда слушаешь Чакону, каждый новый виток спрашивает:
«Кто ты? Чего стоишь? Где твоя сила?»
 И ответить можно только игрой.
 Для меня это момент предельной уязвимости.
 Мурат играет — и в этот момент за него звучит всё то, что не скажешь дома за столом, что нельзя напечатать в газетах.
 Это тут: https://youtu.be/kRctdYJhdzw?si=RMH4kSNi20_xjVPk
 V. Имя, которое я не сказал 
 Они сказали это между делом — как жалуются на жару или обсуждают, что бельё опять не высохло. Буднично, почти лениво, пока одна служанка тёрла окно тряпкой, оставляя разводы, а другая собирала осколки чашки, звеня ими о жестянку для мусора.
 — Слышала? Того мальчика взяли. Поэта.
 — Какого?
 — Ну того, с соседнего. Что к нашему Ибрагиму приходил. Мурат.
 — А-а, — протянула она, не поднимая глаз от пола. — Давно пора. Все знали. Только ты одна не знала. Говорят, у него списки нашли. И книжки. Запрещённые.
 И они продолжили заниматься своими делами, как ни в чем не бывало.
 Снова — шуршание тряпки, звон осколков. Голоса их были ровные, будничные. Ни тревоги, ни радости.
 А я стоял на лестнице, в полутени.
 Колени дрожали и подгибались, казалось сейчас я сорвусь вниз. Пальцы судорожно цеплялись за перила, ногти скрипнули по дереву.
 Я как врос в это место и не знал, куда себя деть. Хотел спрятаться, но некуда было.
 В коридоре пахло мятой и моющим средством — мама всегда клала пучки травы в уголки. Запах был такой резкий, что щипало нос.
 Хотелось крикнуть — перестаньте. Перестаньте говорить про него так. Про моего Мурата.
 Но язык не двигался.
 Я не пошёл вниз. Развернулся и поднялся обратно. Ступни липли к мрамору, ладони были мокрые и холодные одновременно. Я держался за перила и боялся, что упаду.
 В комнате было пусто.
 Я осторожно закрыл дверь — звук защёлки показался слишком громким. Сел на кровать и услышал, как пружины скрипнули. От этого стало хуже — казалось, что я уже сдал кого-то, хотя не сказал ни слова.
  
 На вешалке висел пиджак — тот самый, что утром повесил отец. Он повесил его аккуратно сам.
 — На примерку, — сказал. — Всё равно в Лондон. Надо привыкать к ткани.