Его тыквенный пирожок (ЛП)

Я наклоняюсь вперед и целую ее, отгоняя ее бессвязные сомнения и неуверенность. Её губы на моих — мягкие и тёплые, гладкие, как свежие сливки. Сначала она не шевелится, но когда я подношу руки к ее лицу и обхватываю ладонями щеки, она наклоняет голову и целует меня в ответ. Девушка приоткрывает рот, и я, не в силах совладать с собой, просовываю в него язык, чтобы попробовать ее на вкус. Я задыхаюсь от удовольствия, ощущая, как её тепло окутывает меня, а её вкус — смесь пряной корицы и сливочной нежности.
  
— Ты уже ела десерт или ты всегда такая сладкая? — Прикусываю ее нижнюю губу, прежде чем облизать ее, а затем снова целую.
У нее нет возможности ответить, так как я неспешно исследую её губы, запоминая, как ей нравится, чтобы её целовали. Она жадно покусывает мои губы, прижимаясь ко мне всем телом.
Когда я чувствую, что ее рука на моем бедре поднимается выше, я кладу одну руку ей на шею, а затем прижимаюсь своим лбом к ее. Я делаю глубокий вдох, прежде чем прикоснуться губами к ее уху.
— Нам нужно притормозить.
— Эм, да, — отвечает она, задыхаясь.
Беру ее руку, лежащую на моем бедре, и удерживаю ее в своей, чтобы не поддаться искушению поднять ее выше и провести по своему члену. Я стремлюсь дать ей почувствовать всю силу моего желания, но чтобы не потерять контроль, я должен остановиться.
— Ты прекрасно выглядишь, — говорю я ей, вытирая помаду, которой испачкался.
— Спасибо. — Она приподнимает подбородок и смотрит на меня сквозь ресницы. — Ты и сам неплохо выглядишь.
— Я оделся для тебя. — Она поднимает руку и трогает мой галстук цвета тыквы.
— Как прошел твой день? — Я вижу, что она пытается поддерживать нормальный разговор, но в ее присутствии я снова не могу контролировать себя.
— Без тебя было мучительно.
Она смотрит на меня с недоверием.
— Как ты можешь говорить такое спустя всего несколько часов?
— А ты бы сказала ребенку, мечтающему стать художником, что это невозможно? — возражаю я.
— Ну, нет.
— Тогда зачем говорить мне, что моя мечта любить тебя — это нечто запредельное? Разве мы не остаёмся детьми, когда слушаем голос сердца?
— Я… эм… я не знаю. — Она отводит взгляд, а затем снова смотрит на меня. — У меня нет ответа на этот вопрос.
Я понимаю, что, возможно, слишком рано сказал чересчур много, и начинаю сначала.
— Как прошло твое время с семьей? Ты была рада их видеть?
Пампкин немного расслабляется и улыбается.
— Да, на ужин пришли и другие родственники. Было так здорово быть рядом со всеми. Казалось, что и времени немного прошло.
Беру ее за руку, переплетая наши пальцы.
— Я не знаю, что бы я делал, если был вдали от Фроста. Мой близнец важен для меня.
— Я чувствую то же самое по отношению к своей сестре.
— Ты хочешь десерт? — Я пытаюсь задать еще один обычный вопрос, чтобы она расслабилась.
— Я оставила ещё немного места. Куда мы направляемся?
В этот момент машина останавливается, и я открываю для неё дверь. Выйдя, я беру её за руку и не отпускаю, пока мы вместе не поворачиваемся к зданию.
— Сюда.
— Эм, похоже, здесь закрыто. — Она оглядывает улицу, когда я делаю шаг вперед, держа ее за руку.
Как по команде, дверь открывается, и нас провожают в пустой ресторан, в заднюю комнату с единственным столиком внутри. Я отодвигаю для нее стул, а затем сажусь сам. Она оглядывается по сторонам, осматривая комнату, прежде чем посмотреть на меня широко раскрытыми глазами.
— Хорошо, что это за место?
— Оно только для частного обслуживания. — Я улыбаюсь, видя, что теперь она выглядит еще более смущенной. — Сегодня у нас десерт, но он состоит из семи блюд.
— Семи! — кричит она, затем понижает голос до шепота. — Семи?
— Я хотел провести с тобой как можно больше времени, маленькая тыковка.
Официантка входит в комнату как раз в тот момент, когда я вижу румянец на ее щеках. Не сомневаюсь, что буду наслаждаться каждым мгновением нашего вечера с ней.
Глава 9
Пампкин
Я послушно открываю рот, когда Миллер подносит ко мне ложечку крем-брюле. Даже не подозревала, что десерт может быть таким волнующе изысканным — или, быть может, дело вовсе не в самом десерте, а в нем. Он заставляет меня смотреть на вещи иначе, ощущать иначе. Я ловлю себя на том, что не могу оторвать от него взгляда — как зачарованная. Его присутствие словно переписывает законы моей реальности.
— Последний кусочек? Неужели ты действительно влюбляешься в меня? — игриво шепчу я, едва сдерживая улыбку. Это было лучшее, что я когда-либо пробовала, и я не могу удержаться от легкого поддразнивания. Но он не отвечает. Его лицо остаётся бесстрастным, а я спешу сгладить сказанное: — Шучу, конечно.
Смело. Слишком смело. Кто вообще говорит о любви на первом свидании? Хотя... если учитывать те часы в самолёте, можно считать его вторым.
— Фрейд однажды сказал, что шутка — это правда, замаскированная под улыбку, — тихо произносит он и наклоняется ко мне ближе. — А я не воспринял это как шутку.
Эти слова бьют током в самое сердце. Что он сказал? Что чувствует? Мы едва знакомы, а я уже теряю голову. Но почему-то это кажется не таким уж невозможным.
Миллер облизывает губы, и я чувствую, как сила притяжения между нами становится невыносимой. Когда он неожиданно поднимает меня на руки и сажает к себе на колени, я прижимаюсь к нему, позволяя себе утонуть в поцелуе — требовательном, властном, и таком желанном. Его губы слаще любого десерта. Я хочу его всего, до последней капли.
он ждет моего согласия, не торопясь, не нарушая границ.
— Почему бы тебе не выяснить, что я скрываю под ним? — шепчу я, прикусывая губу, и откидываюсь на локти. Моё бельё — просто удобство, но я забываю о смущении, когда вижу, как он на меня смотрит.
— Никогда, моя krasota... — Его взгляд скользит по моему телу, в котором нет ничего идеального, но под его взглядом я чувствую себя богиней. Я расстёгиваю лифчик — открыто, без страха. Моя грудь обнажена, соски напряжены от возбуждения, и я хочу только одного — чтобы он дотронулся, поцеловал, узнал.
— Теперь моя очередь наслаждаться десертом, — говорит он, опускаясь передо мной на колени.
Я не успеваю ничего сказать. Его дыхание скользит по мне, горячее, голодное, и я понимаю: сейчас я — его лакомство. Вся. Без остатка.
Миллер касается влажного пятнышка на моих трусиках носом, вдыхает меня, как самый дорогой аромат.
— Ты такая сладкая, моя krasota…
— Тогда попробуй, — отвечаю я дрожащим голосом, из которого уходит вся застенчивость. Всё, что я чувствую — это желание. Остальное уже не имеет значения.
— Я узнаю, так же ли ты прекрасна на вкус, как и на вид, — говорит он, прежде чем впиться в меня губами.
Не могу сдержать стон. Его язык — медленный, дразнящий, и всё, чего я хочу, — это раствориться в этом ощущении. Один его палец, и я теряю контроль. Мир взрывается белым светом, когда я кончаю, выкрикивая его имя.
Он нежно целует мои бёдра, стягивает с меня трусики... и вдруг всё меняется.
Миллер выпрямляется, засовывает трусики в карман. Его лицо холодно. Раздражение вспыхивает в его взгляде, как буря, и я не понимаю — что я сделала не так?
— Поправь платье, — произносит он ровным, чужим голосом.
Я быстро надеваю бельё, соскальзывая с края стола. Он отворачивается, и я больше не чувствую тепла между нами. Только стыд и боль от того, как стремительно всё рухнуло.
Он говорит по-русски по телефону — что-то срочное, отстранённое. Я смотрю на него, и в груди поселяется тревога: он что-то скрывает. Или, быть может, просто охладел. Мне страшно от того, как много он для меня значит... и как мало, вероятно, я — для него.
  
— Готова? — спрашивает он, наконец оборачиваясь.
Я заставляю себя улыбнуться.
— Да. Я бы хотела уйти.