Красное небо. Невыдуманные истории о земле, огне и человеке летающем

Когда-то старший Матвеев в стихотворении «Ребёнку» писал:
 
 
…Ты не знаешь, что великих
 
В мире казнь лихая ждёт,
 
Их осудит свора диких
 
И на жертвенник сведёт…
 
 
Марта реабилитировали лишь в 1989 году – и то не лично, а на основании горбачёвского указа «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий…», согласно которому все внесудебные решения, вынесенные «тройками» и «особыми совещаниями», отменялись (за исключением приговоров, вынесенных в отношении нацистских преступников, бандеровцев, пособников фашистов в период Великой Отечественной войны).
Гавриил Матвеев (1898–1922/4), подобно братьям, тоже писал стихи – мрачные, в основном о преисподней и смерти, под псевдонимами Эльф и Фаин:
 
 
Ночью мне предстал
 
Круг самоубийц…
 
 
Или:
 
 
А за мёртвым идут силуэты,
 
Эти скорбные тени гробов…
 
 
Окончив мореходное училище, стал штурманом. На Гражданской был мобилизован белыми и направлен в артиллерийский дивизион на остров Русский, но дезертировал. Позже жил в Иркутске. Сообщалось, что он будто бы умер от тифа в Гражданскую войну. Валерий Евтушенко утверждает, что Гавриила арестовало ГПУ, причём «лишь за то, что его отец… жил в Японии», но тогда бы, наверное, арестовали и остальных братьев. Поэт Арсений Несмелов [9] говорил, что Фаин, наркоман и клептоман, был, по слухам, расстрелян за участие в грабеже. Причём «фаин», согласно Несмелову, – это «китайское слово, обозначающее особое состояние после курения опиума». Матвеев-Бодрый писал, что «Ганя» умер на тюремной больничной койке в Иркутске, а за решётку попал на пять лет за кражу боа и дроби. Бодрый добавлял, что брата сгубила наркомания, причём «толкнул его на этот путь брат Венедикт». Короче говоря, как пишет Евтушенко, «следы Гавриила Эльфа затерялись в безбрежных снегах необъятной Сибири». Всё, что от него осталось, – стихи:
 
 
…А после в листве осины
 
висел Иуда, и осы
 
жалили труп синий
 
безжалостно, злобно —
 
цинично жужжали,
 
жужжали:
 
жаль его,
 
жаль,
 
жаль!
 
 
Георгий Матвеев (1901–1999) учился в прогимназии Марии Сибирцевой – тётки писателя Фадеева. Четырнадцатилетним попал в Японию, работал корректором русской версии журнала «Голос Японии», выходившего в Кобе. В годы Гражданской партизанил на Сучане, потом морячил – служил сигнальщиком. Помещал партизанские записки в приморской партийной газете «Красное знамя». Приятельствовал с Павлом Васильевым, который впервые опубликовал стихи во владивостокской комсомольской газете «Красный молодняк» в 1926 году (позже в Москве Васильев познакомит Георгия с поэтом Иосифом Уткиным – к слову, уроженцем одной из станций КВЖД, а брат Венедикт представит Георгия Есенину и Мариенгофу; было знакомство и с Клюевым). Жил в Петрограде, дружил с Хармсом, входил в созданный поэтом Александром Туфановым «Орден заумников DSO». Работал в культпросвете, организовывал бригады селькоров. Добровольцем пошёл на Великую Отечественную, участвовал в боях под Москвой, в штурме Вереи и Вязьмы, в Курской битве. Был ранен, получил инвалидность, стал военкором дивизионной газеты «За Родину». После войны печатал морские рассказы, стихи, «Записки ополченца», повесть «С пером и винтовкой». Жил под Москвой, в Новоподрезкове.
О Владивостоке:
 
 
Белеют волны, словно в инее,
 
И чайки мечутся тоскливо.
 
И смотрят сопки тёмно-синие
 
В простор Амурского залива.
 
То сильный ветер слабым сменится,
 
То вновь окрепнет, своенравный.
 
А где у рифа волны пенятся,
 
Там утонул баркас недавно.
 
Сегодня славно крабы ловятся,
 
От рыбы сеть трещит и рвётся.
 
Но грустно на земле становится —
 
Рыбак на землю не вернётся.
 
 
О войне:
 
 
 
Меня расстреляли фашисты,
 
Прострелены грудь и нога.
 
И ветер блудил неистовый,
 
Шумела седая пурга.
 
Зарыт я в морозное утро,
 
В холодной земле я лежал…
 
Но как-то в закат перламутровый
 
Я ожил и на ноги встал…
 
 
Сын Георгия Борис Матвеев тоже сочинял всю жизнь, но публиковаться стал только в перестройку, в возрасте за пятьдесят: психологический детектив «Продавец скандалов и славы», сатирические рассказы «Общество спасения человечества».
Татьяна Николаевна Матвеева родилась в 1903 году, в детстве бывала в Японии. Вышла замуж за подпольщика Петра Евтушенко, которого арестовывали то японцы, то каппелевцы.
Из стихов Татьяны Матвеевой 1923 года:
 
 
…Я умру среди них без привета,
 
Без ласкающих солнца лучей —
 
Я обломок какой-то планеты
 
Среди чёрных угарных ночей.
 
 
Когда летом 1937 года Владивосток посетила Азиатская эскадра ВМС США, Татьяна на ряде мероприятий была переводчицей – английский она знала блестяще. В том же году в третий и последний раз арестовали её мужа. Татьяне пришлось покинуть Владивосток, она переехала в Сарапул, где работала учительницей английского, писала мемуары, стихи, новеллы. Умерла в 1963 году. Её сын Валерий Евтушенко написал книгу об истории рода Матвеевых «Древо плодоносящее», вышедшую во Владивостоке в 2004 году.
Глеб Матвеев восемнадцатилетним умер в Японии (ещё в детстве он получил травму, был горбат, страдал костным туберкулёзом).
Анатолий Матвеев, его брат-близнец, перебрался из Японии в Гватемалу. По другим данным – вёл книжную торговлю в Венесуэле.
Михаил Матвеев, также уехавший вместе с отцом в Японию, в 1948 году вернулся в СССР. В уральском Кизеле работал на шахте. Затем жил в Казахстане, преподавал английский язык и восточные единоборства. Умер в Чимкенте в 1970-х.
Мария Николаевна Матвеева какое-то время была замужем за партизанским поэтом, приятелем Фадеева Костей Рослым, который в 1926 году погиб в Беринговом море, не дописав романа «Маузер». Потом оказалась в Японии, где вышла замуж за торговца Кривушина. С ним перебралась в Сан-Франциско, куда взяла с собой и мать – вдову Матвеева-Амурского Марию Попову, умершую в США в 1950-х.
  
Иван-да-Новелла
 
Перечислить всех внуков Матвеева-Амурского невозможно, но двоих обойти вниманием никак нельзя.
Поэт Иван Елагин, сын Венедикта Марта, родился в 1918 году в том самом доме на Абрекской. Настоящее его имя было Уотт-Зангвильд-Иоанн [10] Матвеев – сказалось отцовское «будетлянство». Едва ли поэт, младенцем увезённый из отчего дома, помнил Владивосток, но о родном городе он писал, и очень трогательно:
 
 
Не надо их. Оставь. Они жестоки.
 
В иные дни перо переноси.
 
Переночуем во Владивостоке,
 
В одном из дивных тупиков Руси.
 
Представим так:
 
Абрекская. Пригорок.
 
Сметает ветр осеннюю труху.
 
Ах, почему так мил мне и так дорог
 
Домишко, выстроенный наверху?