Красное небо. Невыдуманные истории о земле, огне и человеке летающем

Гимназистки и «коммерсанты» подружились. Ася вспоминала: «Нам Саша, Петя, Паша, Гриша, Саня, Яша были симпатичны совершенно одинаково… Все дружили с книгами, все занимались спортом». Судя по её словам, влюбляться она ни в кого тогда не собиралась. А вот Фадеев, по его позднейшим признаниям, уже с начала 1916-го любил Асю: «Высшей точкой – кульминационным временем, потому что это год, а не мгновение – был 1917/18 учебный год, год образования “коммуны”, год забастовки учащихся, год нашего повзросления, некоторого усложнения наших общих отношений и в то же время наибольшего расцвета нашей общей дружбы. Как часто мы все тогда встречались, как трудно нам было долго не видеть друг друга! И всё-таки где-то ближе к весне 1918 года у нас бывали встречи, овеянные какой-то печалью, точно предвестье разлуки, – если бы мы тогда могли знать, как надолго мы разлучимся вскоре – на всю жизнь!»
Письма Фадеева, в которых он вспоминает отрочество и первую любовь, поражают искренностью и откровенностью. Это настоящая исповедь – тем более ценная, что ни одного автобиографического произведения Фадеев так и не написал. «Если бы вы знали, с какой грустью смотрю я теперь из тридцатилетнего далёка на маленького умненького мальчика с большими ушами, как мне его бесконечно жаль… Когда я в 1930-х годах… мысленно перебирал вновь и вновь всю свою жизнь, я тогда впервые понял, что эта четырёхлетняя любовь к вам – с отроческих лет до юношеского возмужания – не могла быть случайной. Она означала, что было в вашем внешнем и внутреннем облике что-то необыкновенно покорявшее меня и, очевидно, очень мне необходимое. С другой стороны, такая верность в столь ранние годы, соединённая с тщательно скрываемой от других подлинной страстностью… свидетельствовала о незаурядной моей натуре, – я теперь с чистым сердцем, спокойно могу сказать это, не боясь быть обвинённым в нескромности… Нельзя не пожалеть умненького мальчика с большими ушами, потому что необыкновенная, поистине незаурядная любовь его была обречена на неудачу с железной неизбежностью: мне просто не хватало одного года, а ещё лучше – двух лет, чтобы любовь моя была понята и принята. Мне нужно было или быть на год-два старше вас, или иметь счастливую возможность ещё год-два дружить и не разлучаться с вами… Но в те далёкие счастливые годы я был обречён заранее, и вас мне не в чем упрекнуть, потому что это было с вашей стороны вполне естественно, жизненно, было бы даже странно, если бы было иначе. Вы были уже вполне сформировавшаяся девушка, а я был ещё мальчик, а не юноша-мужчина… Юноша-мальчик с большими ушами… просто выпал из вашей памяти». «Вы были девушкой с поэтической душой и, конечно, очень выделялись в довольно, в общем, заурядной, заражённой мелким практицизмом среде. А я тоже был мальчишкой с божьей искрой в душе и не мог не почувствовать этого в вас и не выделить среди других. И вы действительно были очень романтической девушкой, полной таинственных душевных движений, – не притворных (как это бывает у многих девушек), а действительных, не осознанных вами, порождённых вашей природной талантливостью. У вас, конечно, не хватило каких-то качеств воли (и не сложились так жизненные обстоятельства), чтобы на каком-то этапе жизни развить в себе определённую сторону вашего таланта в области искусства, – поэтому вы не стали профессиональным художником или музыкантом…» По письмам видно, как Фадеев снова и снова возвращается к своей юности, в который раз говорит об одном и том же, по-новому формулирует сокровенные мысли, вспоминает давние ощущения: «Как это вполне естественно бывает с мальчиками и девочками, мы с вами, как однолетки, развивались неравномерно. Вы были уже, в сущности, девушка, а я ещё мальчик». «Должно быть, именно в силу неразделённости чувства оно длилось необыкновенно долго для того возраста – три или четыре года. В сущности, уже только бури гражданской войны заглушили его. Но зато – это бывает в награду от бога – навсегда осталась в сердце эта нежность к вам, и, когда я закрою глаза и каким-то волшебством вдруг представляю себя тем мальчиком, я ощущаю эту нежность в душе совершенно так же, как тогдашнее солнце на веках (когда лежишь в купальне, например), или как запах цветов, травы, листьев тех лет». «Бедный мальчик продолжал вас любить, и каждая мимолётная встреча с вами вновь и вновь подогревала в нём эту любовь. Правда, в ней тоже произошли большие изменения. Я всё-таки взрослел, и у меня появилось самолюбие. Я очень ясно чувствовал, что я вам не нужен, и у меня вместо беспрекословного обожания прошлых лет, тем более что оно было теперь большей частью заочным (за весь год мы виделись мимолётно два или три раза), всё больше звучало самолюбивое: “Что ж, она ещё услышит обо мне, вот придёт время, и все заговорят обо мне!”»
 
Выходит, эта несчастная, нереализовавшаяся любовь Фадееву неожиданным образом помогла – подстегнула самолюбие, заставила работать, карабкаться, добиваться признания… Партизан Булыга, мальчишка с дальневосточной окраины, стал одним из ведущих писателей страны, членом ЦК, депутатом Верховного Совета – большой фигурой. Человеку нужен опыт не только побед, но и поражений. Говорят, первая любовь и должна быть несчастливой…
Книг о любви у Фадеева не было. Зато были послания к Асе. «Чувство моё к вам, не питаясь никакой взаимностью и живя только надеждой на взаимность в будущем, утрачивало конкретные очертания… В нём всё больше обозначались черты скорее возвышенной инерции любви, а не самой любви во плоти и крови. Взаимность чувства в любви – это то же, что смола в огонь, – может поднять пламя под самое небо. Никто не подбрасывал смолья в мой костёр, но он горел уже так долго, что мне трудно было жить без его тепла, и надежды становились всё менее реальными, но, видно, я всё-таки очень любил вас, и в той жёсткой борьбе, в которую мы всё больше втягивались (имеются в виду Гражданская война и партизанское движение. – В. А.), эта любовь была нужна мне как платок “прекрасной дамы” на рыцарский шлем: очень трудно жить без любви и в юности, и в зрелые годы».
«И в зрелые годы»… Неслучайная приписка пятидесятилетнего седого человека – заслуженного, признанного, авторитетного, семейного и в то же время – очень одинокого.
Откровенный в поздних письмах, в юности Фадеев не говорил о своей любви ни слова – ни друзьям, ни тем более Асе. Его товарищи утверждали, что ничего не подозревали. Александра Колесникова позже тоже говорила, что не знала о фадеевских чувствах к ней ровно ничего. «Нам в голову не приходило, что он влюблён в Асю. Наоборот, мы думали, что он избегает девушек из-за антипатии к женскому полу, – вспоминал однокашник Фадеева Яков Голомбик. – Думаю, не знала об этом и сама Ася. В нашей компании Фадеев держал себя как отъявленный женоненавистник, и никто из нас не мог предположить, что он способен влюбиться. Всех “стрелявших” за гимназистками он остроумно высмеивал. О том, что это – маска, что он так ведёт себя из-за неуверенности в себе, считая, что ни одна девушка не может его полюбить, мы и не подозревали». Сам Фадеев, впрочем, в 1949 году писал Асе: «Все мои друзья знали, что я влюблён в Вас». Но это уже детали, важнее другое: никаких «отношений» не возникло. Судя по переписке, между Фадеевым и Колесниковой ничего не было и не могло быть.
  
Соколята и комиссар Булыга
 
Это была не просто компания друзей – настоящая коммуна. Сложилась она в 1916–1917 годах. Ядром её были Нерезов, Билименко, Фадеев, Бородкин, Цой. В разное время то появлялись, то уходили другие: Яша Голомбик, Женя Хомяков, Ися Дольников… «Мы презирали деньги, собственность. Кошелёк у нас был общий. Мы менялись одеждами, когда возникала к тому потребность. Как мы были счастливы!» – писал Фадеев. «Когда образовалась “коммуна”, вы, девочки, вернее, уже девушки, были естественным центром её притяжения, а домик на Набережной был главным местом сбора». В доме на Набережной жили Ланковские, там молодёжи было удобно собираться. Дом был небольшой, двухэтажный, деревянный, оштукатуренный. Стоял он в том месте, где позже построили гостиницу «Владивосток», в сотне или меньше шагов от высокого берега Амурского залива.