Испорченный ребенок (СИ)
Душевные терзания за то, что я поставил церемонию на паузу из-за звонка, испарились в тот же миг, как рыдающая Шерон начала короткую, слишком скомканную историю, завершающуюся не столько просьбой, сколько требованием, исполнить которое — я сам понимал это! — было воистину жизненно важно…
— Я скоро буду.
— Что произошло?.. — осведомилась перепуганная не на шутку Синди. По моему потемневшему лицу она догадалась, что ситуация опасно близка к статусу трагедии.
— Они в больнице, — держась из последних сил, отчеканил я. Сунул мобильник в карман с таким остервенением, что аж ткань затрещала. — Вельт в тяжелом состоянии. Его сбила машина недалеко от этой чертовой церкви…
— Молодой человек… — охнул священник, но мне уже было плевать.
— О Господи… — ужаснулась Синди. — Ты нужен там… Только скажи: «Беру!» — я отвечу, и все! А остальное подождет сколько потребуется.
— Мне нужно идти… — панически блуждая взглядом по натертым полам и ковровой дорожке, пробормотал я.
— Дэмиен, пожалуйста!.. — в шаге от плача воскликнула Синди. — Скажи: «Беру!» — всего одно слово!.. Это секунда, черт тебя побери!.. — Слезы катились по ее щекам, капли напитывались косметикой.
Я мог сказать. Всего одного слово. Секунда…
— Прости…
Под оханье и возмущенный ропот гостей я понесся на выход. Синди прикрывала ладонями лицо, будучи не в состоянии сдерживать слезы. Родные и близкие, сорвавшись с мест, окружали ее, причитали в попытках успокоить. И только Даян стояла неподвижно в полнейшем ошеломлении, разрываемая сотней противоречивых чувств.
***
Когда я нашел нужный этаж, Шерон — нарядная, готовая к свадьбе, — прислонялась спиной к стенке у немой двери палаты, тряслась от рыданий, прижимая что-то к груди. Лишь приблизившись, задыхающийся от бега и ужаса, я разглядел в ее руках поломанный пульт управления…
— Шерон… — только и смог выдохнуть я, и она тотчас бросилась мне на шею, залила слезами пиджак. — Г-где он? Как он? Чт… что врачи говорят?!..
Пришлось усадить ее в кресло, чтобы сходящая с ума от безумной боли мать хоть немного успокоилась — снова смогла говорить, пусть обрывочно и спутанно.
— У-у… него мн-множественные пере…ломы и… ушибы внутренних органов или… как-то так, я не знаю… — вновь потеряла она крохи самообладания. Я сам не заметил, как начал проливать слезы вместе с Шерон, но не мог позволить себе забыться в горе и жалости к собственным раненым чувствам. Через несколько отрывистых всхлипов Шерон сумела продолжить. — Почки силь…сильно пострадали, и если они не… не…
— Боже, нет! Шерон, он не умрет! — вцепился я в ее плечи. — Он никогда-никогда не умрет! Только в старости, слышишь!.. Не так!..
— Я тоже надеюсь на это, Дэмиен! Но если почки не справятся и все-таки откажут, ему потребуется пересадка… Я не смогу быть донором, иначе это ударит по ребенку!.. — виновато прорыдала она, погладив низ живота. — Разумеется, при необходимости я выберу Вельта! Господи, какое я чудовище, нет мне прощения! Готова убить одного ребенка ради другого!.. — возопила она в потолок. — Но может подойти также твоя почка; я знаю, что не могу от тебя требовать…
— Да о чем ты говоришь! Я без раздумий стану донором, тем более раз это поможет сохранить жизни двух твоих детей! Но разве Пол не подойдет больше? Г-где он вообще?!
— Я отправила его домой… за вещами Вельта… — вымолвила Шерон и вытерла потекшую тушь рукавом. — Мне нужно было поговорить с тобой без него… Дэмиен, как донор ты подойдешь Вельту больше… ведь его отец — ты…
Безмолвие больничного коридора ударило меня по голове словно обух.
— Не понял… — выплюнул я два обгрызенных слова.
— Разве ты не помнишь поездку в горы в старших классах?.. Прямо перед тем, как я узнала, что беременна…
— Н-но… я-то тут при чем?!.. Мы же с тобой — никогда!..
— В горах. В лагере — ночью в палатке, — всхлипнула Шерон. Я попятился назад; не пол — целый мир плыл у меня под ногами… — Я знаю, что поступила как распоследняя дрянь и до сих пор кляну себя за это! Я не должна была предавать Пола, как бы сильно ни злилась на него, как бы сильно ни ревновала, как бы ни была пьяна!.. Но девчонки припрятали фляжку со спиртным, и после нескольких глотков я плохо осознавала, что делаю! Я была дурой, Дэмиен, и ты единственный, перед кем я могу извиниться за это, хотя должна вымаливать прощение на коленях у Пола… Дэмиен, прости меня… Прости за то, что втянула во все это, ведь ты был сонный и…
— П-подожди! Подожди! Подожди! — Мозг кипел, нервы во всем теле плавились. — Это не ты была! В палатку ночью явилась не ты, а Бернис Фармер!..
— Зачем бы она пришла к тебе? Она же втрескалась до одури в Пола, почему мы с ним и разругались тогда!..
Раздавленный новой реальностью, я не устоял на ногах, съехал по стенке прямо на пол…
— …Я очень виновата, перед собой в том числе — предала идеалы, в которые свято верю до сих пор! — но то была благая ошибка, потому что теперь у меня есть Вельт!.. Он замечательный, Дэмиен! Он лучший на всем белом свете!.. Малыш просто обязан встретить своего чудесного старшего брата!.. Но я так боюсь, что этого не произойдет…
Она склонилась к коленям, уткнулась в них мокрым лицом; волосы перьями спустились до пола. Плечи и спина Шерон подергивались, будто вот-вот одежду должны были прорезать огромные белые крылья. Я же… задыхался. Мне не хватало воздуха — мне не хватало опоры. Я сам себя отправил в адское пекло…
Комментарий к Глава 37
Если кому-то интересно заценить выбранную Синди свадебную композицию, то вот: https://youtu.be/9LoTZTcssRw
Кстати, Интернет заявляет, что на языке цветов петунии означают раздражение и гнев (“Ты меня не слышишь”, “Я не доволен твоим поведением!”), а флоксы — расставание (“Сожжем наши письма!”), но также — взаимность, единство, сладкие мечты. И решил я глянуть эту инфу уже после того, как Синди выбрала данные цветы для украшения прически. Так что символизм получился не искусственный; мне часто везет подобным образом.
========== Глава 38 ==========
Стеклянные декорации всей моей жизни стремительно покрылись крупными трещинами. Ответвления этих снежных молний в самой ткани реальности множились с безумной скоростью, и вскоре из-за микроскопических ломаных линий все было обесцвечено, как белеет крошащаяся лобовуха после столкновения с перелетевшим через капот телом… Я сидел на полу без движения, чувствуя, как космос высасывает атмосферу, проглатывает гравитацию, а следом наносит мощный удар в самый центр Земли, и она, сотрясаемая болью, начинает трескаться; гигантские глыбы — острова, материки — взмывают ввысь, отдаляются от неописуемо жаркого сгустка кипящей от ярости лавы, в который я, оставшийся без почвы под ногами, начинаю падать — и сгорать… Я должен был продолжать поддерживать Шерон, утешать ее, но все силы уходили на то, чтобы держаться сознанием подальше хотя бы от голодного космоса, застывшего надо мною с разверзнутой пастью, пусть для этого и придется превратиться в почерневший уголек, а следом — в ничто.
Часы с липкостью жвачки сменяли друг друга. Я не вышел из ступора, пустившего грубые корни в самую глубь моего сердца, даже когда к жене вернулся бледный, будто в мелу извалявшийся, Пол. Шерон сперва опасливо поглядывала на меня: не совершу ли я какую-нибудь «правильную» глупость в его присутствии, что свойственно обычно совестливым людям, — но я одной ногой застрял в многотонной новости об отцовстве, а другой — в также затвердевающем цементе приключившегося с Вельтом несчастного случая; даже и не думал открывать Полу правду — кому она нужна?.. Лучше б и я ее не знал…
Да! ДА! Я мог позволить себе жалеть только об этом, но не о близости с Вельтом, сражающимся сейчас там, в палате, за свою жизнь… Такого рода сожаления, без сомнений, стали бы предательством. Как мог я желать перечеркнуть прошлое в момент, когда будущее Вельта под угрозой?.. До чего же мне страшно…
Я сбросил с кожи и мышц тяжелую каменную корку на время, когда из палаты вместе с медсестрой вышла врач. Хрупкая пожилая афроамериканка в белом халате спросила, кто родители мальчика, — и у меня болезненно закоротил каждый второй оголенный нерв. В итоге, объяснив все Полу и Шерон, с сочувствием, но не без профессиональной сухости, доктор позволила им пройти в палату, сама удалилась, а я остался один в совершенно пустом коридоре, напоминающем метафору мирка между жизнью и смертью — пока решаешь, двигаться по туннелю к свету или повернуть назад, в привычную тьму.