Вопль кошки

– Все равно некрасиво, чего злишься?
Учитель отправил его к директору, но Райан, по-моему, даже не расстроился.
Школа научила меня любить рисование, но только дома я могла рисовать и не надо было при этом защищать свой рисунок.
Маме с папой очень нравилось, что я рисую. То есть маме нравилось, а папа был не против, но не отказывался от мысли отдать меня на теннис. Хотел добавить в свою коллекцию еще спортивных трофеев, только чтобы теперь на них было мое имя вместо его. Трофеев он так и не получил, но жаловался на это лишь в мои дни рождения и на Рождество, когда они с мамой дарили мне очередную партию скетчбуков, карандашей, маркеров, красок и холстов. Все, что помогало мне очищать голову от образов, которые плодились там, как паразиты. Абсурдные пейзажи, извилистые коридоры, проблески в черноте – как лезвия ножей в ночи.
– Все такое мрачное, – однажды сказал папа, когда я работала за кухонным столом, а он подглядывал мне через плечо. – Нарисовала бы голубое небо, или цветочное поле, или птицу на ветру? Что-нибудь радостное, чтобы мама могла повесить на холодильник.
– Пусть вот это и повесит на холодильник, – сказала я.
– Ну хоть один цветочек? – спросил он.
– Там, где я живу, цветочков нет, – сказала я.
  
Стул
 
Оно и понятно, что ко мне возвращаются только самые бесполезные воспоминания, вовсе не объясняющие, как я здесь оказалась, как мы все здесь оказались.
Прижимаюсь к стенам и крадусь мимо кабинетов английского языка. Двигаюсь осторожно. Позвать Джеффри нельзя, я не могу – не ровен час услышит то, что бродит по коридорам. Такой уж порядок в Школе. В коридорах никто не разговаривает – вдруг что-то или кто-то услышит. Всегда есть вероятность, что тот, кто ответил, добра тебе не желает.
Моя кофта, штаны, ботинки, перчатки – все на мне черное, так что я не выделяюсь. Остальным не так повезло: некоторые изменились настолько, что не пропустишь. Но не я. Я могу исчезнуть в тени, когда пожелаю. Даже блеск глаз меня больше не выдаст.
Миссис Ремли сидит в кабинете одна. Странно. Джеффри обычно успевает раньше меня. Как и все здание, кабинет озарен неуловимыми источниками света вне поля зрения: едва обернешься, свет сразу меняется. Миссис Ремли сидит за своим столом, тускло поблескивая лаком. Я смахиваю с нее пыль и снова придвигаю к столу. Наверное, кто-то приходил и вытащил ее, потому что не узнал. Но вот кто это был? Этим кабинетом пользуемся только мы с Джеффри. А миссис Ремли редко двигается сама по себе.
В коридоре раздаются шаги.
  
4
 
С Джеффри мы познакомились в средней школе.
Это было во вторник.
В столовой были пицца-палочки, а их готовили только по вторникам. Я стояла в очереди за ними позади кого-то в вязаном жилетике. Пока я пыталась осмыслить этот вязаный жилетик, к нам подошла группка мальчиков в футбольной форме. Они поздоровались с Вязаным Жилетиком и пролезли вперед него.
– Они же все пицца-палочки съедят! – Первые вырвавшиеся у меня слова, просто гениально.
Вязаный Жилетик обернулся. Я несколько раз видела его в коридорах, но никогда не обращала внимания. У него были такие большие карие глаза и густые русые брови, будто медовые гусеницы. Медогусеницы. Будто холодным зимним днем в них можно завернуться и будет тепло. Когда он посмотрел на меня, гусеницы столкнулись лбами.
Он сказал:
– Прости, пожалуйста, можешь пройти вперед меня.
– Ты уверен? – спросила я.
Меня это удивило, ведь, когда большая группа популярных мальчишек подреза́ла кого-то в очереди, все обычно притворялись, что ничего не видели, – и на этом всё.
Он кивнул, я встала на его место, и последние пицца-палочки достались мне.
Потом я увидела, как он сидит за тем же столом, что и футболисты: у дальнего конца, поодаль от них. С тарелкой начос.
Я тронула его за плечо и сказала:
– Хочешь сесть со мной и моей подружкой? Я отдам тебе половину пицца-палочек.
Он посмотрел, куда я показала, – на стол, за которым, прислонившись к стене, сидела Сисси и выковыривала ветчину из шефского салата.
  
– А то! – ответил он.
– Меня зовут (), я люблю пицца-палочки, – сказала я.
– Меня зовут Джеффри, мне пицца-палочек еще ни разу не досталось, – сказал он.
  
Квадратный
 
– Кот! Ох, Кот, как хорошо, что ты тут!
В дверях кабинета миссис Ремли появляется Джеффри. Хочется на него зашипеть: типа научись ходить потише. Он слишком круто заворачивает за угол, задевает головой дверную раму и в испуге шарахается. Не вреза́ться в углы он уже хорошо научился, но время от времени от нетерпения забывает, что его голова – картонная коробка. Он прикладывает ладонь к ее боковой стороне и ошеломленно моргает.
Каждый раз, когда вижу Джеффри, в груди ёкает и я убеждаюсь, что с нами все будет в порядке, хоть мы и застряли тут. Это из-за того, кто Джеффри на самом деле, а не потому, что он теперь так выглядит. Лицо Джеффри – накаляканная мелком рожица, два круглых глаза и прямоугольный рот с квадратными белыми зубами. Когда он моргает, кружок превращается в полукруг, как анимация из двух кадров.
Он поправляет свой голубой вязаный жилет и осматривается, словно кто-то мог заметить его осечку, хоть и знает, что миссис Ремли никогда не станет смеяться над учениками.
– Кот, – начинает он заново, на сей раз медленней. – Просто ужас… Пойдем, я тебе покажу…
Когда я делаю шаг к нему, он осекается – я теперь на свету, и видны мои глаза. Их отсутствие. На лбу у Джеффри появляются прямые черточки бровей, между ними формируется картонная борозда. Уголки прямоугольного рта загибаются вниз.
– Кот?
– Все со мной в порядке, – отвечаю я. В пыльных стенах кабинета мой голос слишком громок. – Что там такое?
Он горбится и ладонью приплющивает закрытый глаз.
– Господи, Кот. Я думал, ты совсем того.
– Не-а, пока цела.
Он выглядывает поверх ладони. Один его глаз – закрашенный кружок, второй – пустой.
– Ты все равно видишь?
– Увижу все, что ты мне покажешь.
Теперь я меньше волнуюсь о своих глазах и больше о том, почему Джеффри так торопился. Он никогда не торопится. Иногда тревожится, но делает это с добродушным спокойствием ведущего телеигры, представляющего дерьмовый приз. Джеффри – тихая гавань, потому что у него нет выбора: он поддерживает мир между нами.
Всеми нами: теми, что преобразились, и теми, что остались прежними.
  
5
 
Большинство из нас вместе со средней школы.
«Вместе» не в том смысле, что мы с тех пор друзья. Я имею в виду, что в средней школе мы все впервые оказались в одном здании. И «мы» – в смысле все мы, а не только я, Джеффри, Сисси и Райан Ланкастер: все остальные тоже. Это я точно помню.
Помню, как на первом уроке села слушать объявления – высокая, бледная Джули Висновски зачитывала школьные новости. Помню, что никто в классе ее не слушал, потому что Лейн Кастильо слишком уж увлеченно, по-хамски громко рассказывала о том, что приключилось с ней на выходных. Помню поток знакомых, но далеких лиц, плывущих по коридору: людей, которых я видела каждый день, но так и не узнала.
Помню небольшой караван почти-друзей, с которым я кочевала от класса к классу. Их я помню в основном потому, что все мы, кажется, знали: держаться вместе нам необходимо. Тот, кто шел по коридору в одиночку, становился мишенью. Те, кто шел группой, впадали в общий поток, медленно, но верно текли к морю, к свободе.
Меня не беспокоило, что никто из них не был мне хорошим другом. Мы с Сисси считались как бы подругами: почти не виделись после уроков, но в школе друг друга прикрывали. Слишком уж давно знакомы. Но ее лучшей подругой была Джули, поэтому чаще всего я оставалась сама по себе. Ну, пока не появился Джеффри, потому что жизнь после Джеффри стала гораздо лучше, чем до Джеффри. Он из тех, кто с тобой в одном классе на всех уроках, но их не заметить, если не искать специально. Молчаливый паренек, который сидел в среднем ряду, не высовывался, всегда вовремя сдавал домашку и носил вязаный жилетик.