Даниил Хармс и конец русского авангарда

Из одиннадцати утверждений Хармса, изложенных в его работе 1930 года [231], нас интересуют, в частности, три последних. Утверждая, что «новая человеческая мысль двинулась и потекла» и что «она стала текучей» [232], Хармс завершает сказанное:
 
«<...> 10 Утверждение
 
Один человек думает логически; много людей тумают
 
ТЕКУЧЕ.
 
11 Утверждение
 
Я хоть и один, а думаю ТЕКУЧЕ
 
всё
 
18 марта 1930» [233].
 
В этих нескольких строчках четко установлено противоречие, существующее между логической мыслью и мыслью «текучей» [234]. Далее мы проследим, каким образом эта «а-логичная» мысль вписывается в мироощущение, зиждущееся не только на подобных решительных декларациях. Сразу же после текста мы читаем комментарий: «Я пишу высокие стихи» [235].
Итак, устанавливается непосредственная связь с творческим процессом: если мысль течет как мир — стихи «высокие». Обратимся к некоторым стихотворениям, написанным именно в это время (1930—1931), в период, который по праву можно считать поэтической зрелостью Хармса. Можно предположить, что короткая ссылка в Курск (1932) тяжело отразилась на творчестве писателя, в дальнейшем обратившегося к прозе по причинам, о которых мы скажем ниже.
Первый текст, который мы намереваемся проанализировать в разных аспектах, — «Месть» (1930) [236], поэма в форме диалога (или диалог в стихах [237]), действующие лица которой — группа писателей, группа апостолов, Бог, Фауст и Маргарита [238]. Сцена открывается диалогом между писателями и апостолами, что, по сути дела, является оппозицией небо/ земля, очень часто встречающейся в дуалистической системе Хармса [239]. Апостолы — посредники между писателями и божествами, и потому они подсказывают им тайну букв:
 
 
воистину бе
 
начало богов
 
но мне и тебе
 
не уйти от оков
 
скажите писатели
 
эф или Ка [240].
 
 
На это писатели могут лишь ответить:
 
 
небесная мудрость
 
от нас далека [241].
 
 
Далее следует задействованная апостолами теория Хлебникова о семантической значимости согласных фонем, особенно когда они расположены в начале слова:
 
 
ласки век
 
маски рек
 
баски бег
 
человек [242].
 
 
Отметим также, что здесь происходит переход от словосочетаний, реально существующих в языке и связанных между собой грамматическими отношениями («ласки век»), к словосочетаниям, лишенным этих отношений («баски бег»). Бесполезно вспоминать о басках! Эти стихи — логический результат нарочитого фонетического творчества. В самом деле, если мы обратимся к первым буквам слов, то получим /л/ — /в/, /м/ — /р/ и наконец /б/ — /б/, то есть тот самый божественный принцип, упомянутый выше:
 
 
воистину бе
 
начало богов
 
 
Кроме того, можно обратить внимание и на использование дублета Хлебникова «бог»/«бег». Все эти детали приводят нас к заключению, что, чем более освобождаешься от обычного языка и обычной системы отношений, с помощью которой он функционирует, тем более приближаешься к языку богов. Последний из приведенных выше стихов — «человек», при сопоставлении его с тремя предыдущими, состоящими всего из двух слов, и, в частности, с тем, с которым он непосредственно рифмуется, — «ласки век» и при применении «сдвигологического» чтения Крученых [243] будет читаться «чело/век» — прочтение, предложенное Андреем Белым еще в 1922 году [244]. Таким образом, значимые единицы внутри слова доказывают его способность расширять смысл. Действует связка божество/поэт («баски бег/человек»), следовательно, развивается новый поэтический язык, ведущий к зауми:
 
 
 
это ров
 
это мров
 
это кров
 
наших пастбищ и коров,
 
это лынь
 
это млынь
 
это клынь
 
это полынь [245].
 
 
Вмешательство Фауста страшит поэтов. Невежественный и грубый, он о себе высокого мнения:
 
 
мне свыше власть дана
 
я сил небесных витязь
 
а вы писатели урхекад сейче!
 
растворитесь! [246]
 
 
Употребление Фаустом придуманных слов — попытка воздействовать на реальность посредством языка, напоминающего черную магию и противостоящего в данном случае зауми. Формула «урхекад сейче» должна была бы повлечь за собой «растворение» писателей. Но Фауст — неудавшийся поэт: его слова бессильны. Вот почему после короткого диалога, во время которого он бранит писателей, последние удаляются, не преминув воспользоваться хлебниковским методом внутреннего склонения слов:
 
 
мы уходим мы ухыдем
 
мы ухудим мы ухедим
 
мы укыдим мы укадем [247].
 
 
Писатели сообщают о возмездии, которое ожидает поэта-неудачника (оно дает название поэме):
 
 
но тебе бородатый колдун здорово нагадим [248].
 
 
Однако Фауст — заурядный колдун, власть не дана ему свыше, как он ошибочно утверждает; вот почему, когда он бросается в реку, которая должна была бы проявить «текучесть», это не помогает ему. Она становится для него лишь вульгарным «шнурком». И поскольку она является метафорой не только «текучего» мира, но и языка, якобы способного выражать этот мир, отношения слов к означаемым ими явлениям и далее — отношения субъекта к окружающему его миру абсолютно фальшивы:
 
 
я в речку кидаюсь
 
но речка шнурок
 
за сердце хватаюсь
 
а сердце творог
 
я в лампу смотрюся
 
но в лампе гордон
 
я ветра боюся
 
но ветер картон [249].
 
 
Лишь одна Маргарита способна привести Фауста в восторг, но и она — всего только призрак:
 
 
Но ты Маргарита и призрак и сон [250].