Морские ворота
— Только попробуй сказать что я не лучше ее!… Нечего мне рассказывать все эти басни про сестру, найди кого-нибудь другого!… Лжец!
Она засмеялась от его растерянного вида, прошла в кухню. Пора обедать. Уже!… Он еще никогда не думал; уже. Он больше не мог ясно связать и двух мыслей, даже не искал возможности сопротивляться. Наверно, он кажется ей смешным и ничтожным. Он пересек коридор на звон приборов и кастрюль. В крохотной квартирке, он был осужден видеть ее лишь в отражениях, под разными углами. Она все так же была на расстоянии вытянутой руки, но все так же казалась недосягаемой. Он видел электрическую плиту с греющейся на одной из конфорок кастрюлей, и, время от времени, руку, помешивающую что-то в кастрюле деревянной ложкой. Может, она готовит обед на двоих, и будет смеяться над ним, если он сам не сядет рядом? Он скорчил безразличную физиономию и плечом прислонился к косяку, как надзиратель, делая обход, остановившийся на пороге камеры. На столе стояла только одна тарелка, один стакан, одна салфетка. Может, она скажет: «Вы голодны? Хотите поесть со мной?…» Она суетилась между столом и плитой… В кухне празднично пахло разогретой тушенкой. Она и глазом не моргнула в его сторону. Он снова был вычеркнут из списка живых.
Она положила себе тушенки, села, не торопясь поела, не обращая внимания на человека, глядящего ей в рот, боясь пропустить хоть одну ложку, как собака у хозяйских ног. Положение было настолько глупо, ложно, молчание — настолько невыносимо, что оба они ожидали внезапного взрыва, взрыва ярости. И все-таки они сдержались до конца. Она встала, вымыла посуду, прибрала в кухне. Он уступил ей дорогу, потом снова поставил кастрюлю на плиту, открыл еще одну банку тушенки. Абсурд, но он ведь тоже имеет право пообедать. Он был очень голоден, пока она ела. Теперь он через силу заставил себя жевать жирную массу, которую так и не сумел толком разогреть. Где она? Что затевает? Он глотал, не жуя, торопясь опять увидеть ее. Если бы он перестал ее слышать, то наверняка кинулся бы в гостиную. Он по звукам следил за малейшим ее перемещением, внезапно замирал с открытым ртом и выпученными глазами: что она открывает? Нет… Не окно; шкаф в комнате; это тот самый скрип. Зачем она открывает шкаф?… Все эта слежка была чудовищна. Да, он ошибся. Да, он безобразно ведет себя… Но ему уже становилось плохо, как только он представлял, что завтра расстанется с ней.
Он торопливо помыл посуду, и размеренными шагами хорошо пообедавшего человека вернулся в гостиную. Она смотрела телевизор. Было около семи. Уже… Он сел в кресло. Она потушила люстру и зажгла светильник в углу, скорее поддерживающий полутьму, чем рассеивающий ее. Ветер! Все еще ветер! Она свернулась клубочком в углу декана, поджав под себя ноги и сунув руки в рукава халата. Она была серьезна, похожа на прилежную школьницу. Дениза всегда была одинакова, что в постели, что в церкви. А эта… Он еще раз рассматривал ее. У нее красивый профиль. В фас — лицо чуть-чуть широковато, в профиль же — кажется страстно хрупким… Он подпрыгнул, когда диктор объявил местные новости. Тем хуже!… В сущности, он был не против пустить все на самотек… Если момент уже наступил, он расскажет. Но дело Севра больше не являлось последней сенсацией. Сгорела аптека, и из-за бури огонь перекинулся на близстоящие дома. Багры, каски, дым. «По предварительному заключению, ущерб составит более пяти миллионов…» Снова на экране появился комментатор, уставившийся в свои записи. «Сумел ли все-таки выехать в Швейцарию сбежавший финансист Филипп Мерибель?… Передают, что он якобы опознан в Женеве одним из своих бывших клиентов… Следствие активно продолжается…» Потом пошел репортаж о новом мосте через Луару. Доминика не пошевелилась. Ее это вовсе не интересовало. Она зевнула, прикрыв рот ладонью, потом, видимо вспомнив, что должна ломать комедию одинокой женщины, со вкусом потянулась, дерзко выпятив грудь. Выключила телевизор, в тот самый миг, как на экране появилась заставка «Теле-сезар», открыла книжный шкаф, взяла первую попавшуюся книгу и ушла в спальню, оставив дверь приоткрытой. Севр снова включил телевизор, но, чтобы не мешать ей, убрал звук. Это сильнее его. Он снова начал ходить взад и вперед. Сидя на кровати, она натягивала бордовые пижамные брюки. Он отошел от двери. Когда вернулся, она лежала и читала, или притворялась что читает, при свете ночника, стоящего на ночном столике. А он как проведет ночь? На диване? Так близко от нее?… На экране суетились, шевелили губами люди. Все это не имеет никакого смысла. Но ведь уже давно ничто больше не имеет смысла. Она читала. Он шагал. Изображения на экране менялись одно за другим. Он доходил до стены, потом возвращался к картине. Один быстрый, как молния, взгляд. Она читала, но расстегнула куртку пижамы. Он отходил, ссутулившись, заложив руки за спину. Поворачивая, он видел танцовщика, кружащегося на одной ноге. Что он увидит при следующем повороте? Ничего. Она спокойно перелистывала страницы. Иногда поскрипывала кровать. Наконец послышался хлопок. Книга упала. Откинувшись на подушке, она, кажется заснула.
Севр немного успокоился. Он выключил телевизор, взбил на ночь диванные подушки и, не раздеваясь лег. Ему было плохо; слишком жарко и тяжело в желудке. Достаточно было прислушаться, и он слышал между двух порывов ветра ровное дыхание своей соседки. Луч ночника, прорезая тьму, бросал на диван полосу света, и он, мучаясь всеми сомнениями, населяющими темноту, все время спрашивал себя. Да полно, действительно ли она спит? Может ли это быть правдой? Вдруг она просто ломает комедию, только притворяясь такой отважной? А если в эту самую минуту она умирает от страха? Назвала его лжецом. За что?… Чего она добивается? «Вот, — думал он, — женщина, приехавшая совершенно спокойно. Она попадает в руки некоего подозрительного типа, похожего немного, на сумасшедшего, и, оправившись от первого мгновения страха, возвращает все свое хладнокровие и пытается его соблазнить…» В конце концов, это же почти единственное возможное объяснение!… Необходимо убедиться! Одно из двух: либо она спит… а это значит, что она ничего не боится… и, следовательно, уверена в близкой помощи… значит, есть кто-то, в Нанте или в другом месте, кто встревожится ее отсутствием и приедет освободить ее… Или же она не спит… а это значит, что она всего лишь навсего несчастная напуганная женщина, пытающаяся выпутаться в одиночку… Но это же неправда! Как она была права, назвав его лжецом! Правда была то, что ему хотелось встать и осторожно, по-волчьи, подкрасться к ней, взглянуть, остаться рядом, воспользоваться никчемными часами, чтоб помечтать о другой жизни; а если она и в самом деле спит, он разбудит ее, ему ведь совершенно необходимо именно теперь все ей рассказать. Он должен был… С самого начала… Она поверила бы, и они не стали б врагами… Он описал бы… все… охотничий домик… самоубийство Мерибеля и его собственное внезапное решение порвать со всем, что раньше было дорого… Он объяснил бы ей то, что и сам-то начал понимать лишь в тот миг, когда она вошла в квартиру… что ему тоже обрыдло… как Мерибелю… Трудно сказать, что именно… этот мертвый покой, комфортабельная пустота, а больше всего — Дениза… Подсознательно, он не переставал открещиваться от нее! Все время готовил свой побег… Нет… это, очевидно, неточно, но Доминика поймет, она ведь как раз самая способная к пониманию женщина… Теперь, надо говорить… говорить… говорить… Он бесшумно поднялся. Он так разволновался, что трудно было дышать. Он остановился на пороге комнаты. Глаза ее были закрыты. Простыня равномерно вздымалась; но, как только он сделал шаг вперед, она прошептала:
— Не подходите.
— Доминика…
— Что вам еще от меня нужно? Он заранее подготовился, подобрал слова, тон. Все было не так, как он наметил, и краска гнева уже бросилась ему в лицо.
— Не заблуждайтесь. — сказал он. — Я не затем чтоб…
— Знаю. Вы уже сказали… Я не ваш тип.
Она открыла глаза, они так блестели, что он почувствовал, что она вовсе не спала. Он сел в ногах кровати; она ни одним движением даже не пыталась ему помешать.