Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
Илья Евдокимович занял удобное для наблюдения место за столиком уютного кафе неподалеку от входа в гостиницу и, заказав пару кружечек местного легкого пивка, тарелочку малосольного хариуса и ржаные сухарики, принялся обмозговывать создавшуюся ситуацию со всех сторон.
Через некоторое время линия действий, выбранная первоначально, начала его смущать и уже не казалась единственно верной.
Безусловно, возникший было план хорош, слов нет, но вдруг ротмистр решит отправиться далее прямо сейчас, сию минуту? Группе захвата все равно нужно какое‑то время, чтобы добраться сюда с горной базы – вертолет здесь не применишь…
То ли пивные пары, то ли эйфория от легкого успеха были тому причиной, но Илью Евдокимовича вдруг пронзила простая и ясная мысль: “А может, попробовать стреножить беглеца самому?”
А что, Бежецкий сейчас безоружен, судя по его досье, не очень уважает боевые искусства, обладает довольно флегматичным характером… Колосов же, напротив, опытен, несмотря на поднакопившийся в последнее время жирок, силен, да и вооружен до зубов. Чем черт не шутит? Зато после такого триумфа Полковник наверняка смягчится. А там, чем черт не шутит, недалеко и до повышения…
Илья Евдокимович допил пиво, связался по мобильному телефону с базой, сообщив парой кодированных фраз об успехе, и, расплатившись с официантом, решительным шагом направился к прозрачным дверям гостиницы…
* * *
Через полтора часа группа захвата, закамуфлированная под местную полицию, выбив дверь, ввалилась в гостиничный номер. Судя по явным признакам: перевернутая и поломанная мебель, разбросанные вещи, разбитое зеркало и раковина в туалете – в номере совсем недавно происходило побоище наподобие Ледового или Ватерлоо. На широкой же кровати тяжело ворочалось и мычало что‑то с головой накрытое одеялом.
Полковник стремительно подошел к ложу и резким движением сорвал скрывавшие неведомую живность покровы. На него, мучительно мыча, умоляюще таращил глаза красный как рак Илья Евдокимович Колосов собственной персоной, вполне профессионально перетянутый, как лионская колбаса, разорванной на полосы тюлевой занавеской. Под глазом майора, зловеще набухая, зрел громадный фингал. Полковник протянул было руку к скомканному платку во рту жертвы, но передумал на полпути и, снова аккуратно накрыв одеялом силящегося что‑то сказать майора, обернулся к сопровождающим:
– Это… забрать. Срочно свяжитесь с Петербургом и передайте мой приказ: операцию форсировать. Я немедленно вылетаю туда первым же рейсом.
Не обращая более внимания на умоляющее мычание Колосова, Полковник стремительно покинул номер.
20
“Как же мне осточертело это проклятое богами место, эта духота, шум, жиденькое северное солнце, которого к тому же не видно из‑за нелепо огромных домов, эти тупые аборигены… Особенно этот выродок якобы благородных кровей…”
Бекбулатов, сбежав по лестнице особняка Бежецких, охраняемого сейчас почище какой‑нибудь великокняжеской сокровищницы, отмахнулся от настырного немца из посольской охраны, кивнул в ответ на расслабленное козыряние казаков, прислонившихся к высокой кованой ограде резиденции Чарторыйских, поздоровался за руку с их сотником, с которым уже успел свести дружбу за бутылочкой “шустовки”, и поспешил к своей “вятке”. Появление нового персонажа вызвало определенный интерес у скучающей журналистской братии, и прорваться к автомобилю оказалось невозможно.
– Вы только что общались с великим князем…
– Два слова телекомпании “СБТ”…
– Что вы можете сказать…
– Принял ли уже Александр Бежецкий католичество…
Бекбулатову пришлось ледоколом переть на репортеров, заставляя их хилое в большинстве своем воинство волей‑неволей расступаться. Естественно, фотографии штаб‑ротмистра, сделанные со всех мыслимых ракурсов и украшенные всеми немыслимыми подписями типа: “Новоиспеченный великий князь, переодевшись и изменив внешность, покидает свою резиденцию” или “Князь Бекбулатов: сексуальный партнер великого князя?…”, сегодня же украсят страницы разнообразнейших бульварных листков, но Владимира это волновало мало, так как срок его командировки, слава богам, подходил к концу.
– Господа! Вы все узнаете на пресс‑конференции, которую его высочество дает послезавтра в студии “Ра‑дио‑Петрополь”, – подбросил он сахарную косточку “акулам пера”, садясь за руль, чем вызвал новый взрыв всевозможнейших вопросов. – Все остальное комментировать, увы, не уполномочен. До встречи послезавтра! – И подмигнув сразу нескольким симпатичным репортершам, Владимир резко взял с места, вынуждая щелкоперов разбегаться от массивного радиатора, как кузнечиков от газонокосилки.
Под левым колесом хрустнуло, и автомобиль слегка качнуло. “Все‑таки не уберег какой‑то раззява камеру!” – пронеслась в голове злорадная мысль, пока нога плавно нажимала на педаль газа.
Эх, почему под ним сейчас мертвая железяка, а не горячий степной скакун…
* * *
Кругом на десятки километров только степь, покрытая девственно белым снегом, блещущим мириадами алмазных игл, а вверху – бескрайний сине‑голубой свод небес. Кажется, будто никого нет в мире, кроме нескольких всадников, мчащихся во весь опор. Впереди, как и положено, молодой хозяин, за ним – верные нукеры‑телохранители, слуги, рабы. Сегодня самые важные из слуг беркутчи – хранители и воспитатели охотничьих беркутов. Два брата‑близнеца, Оштыни и Бештыни, гордые оказанной честью, отстают от хозяина только на один лошадиный корпус.
Молодой Волман, как и его отец, всемогущий властелин степи Бекбулат‑Довлат‑хан, не любил охоту с выращенными в неволе птицами. Настоящий беркут с младенчества получает от родителей все, что необходимо ему в нелегкой будущей жизни. Только после того как беркут поднимается на крыло, его нужно поймать, что является величайшим искусством, передаваемым у беркутчи от отца к сыну, от деда к внуку… Конечно, те, кто попроще – мурзы или простые баи, – охотятся с орлами‑курицами, тем более что именным указом запрещено всем, кроме ханских беркутчи, ловить орлов – так они стали редки в последние годы. На обучение беркута уходят годы, только когда он сроднится со своим поводырем, можно впервые снять ременные петли с лап и кожаный клобучок, закрывающий глаза птицы. В старину хранителя ханского беркута, не сумевшего обуздать дикий нрав вольной птицы, укротить его мощь, привязать к себе незримыми узами, просто‑напросто казнили, ломая хребет и бросая замерзать в степи на поживу коварным лисам и воронам… А еще нужно приучить птицу к хозяину, заставить понимать его приказы.
Сначала птицу приучают к звуку лошадиных копыт, вслепую вывозя в степь. Рука беркутчи защищена до локтя кожаной перчаткой, чтобы беркут в азарте не исполосовал руку своими страшными когтями. На следующем этапе приучают к “хождению на руку”, и здесь кроется главная опасность. Недоученный коварный беркут, получив свободу, может улететь навсегда: что ему, вольному, до каких‑то людишек. Но по‑другому никак нельзя. Хочешь не хочешь, а беркута приходится отпустить. А потом позвать назад. Когда вернется и сядет на руку, тут же наградить лакомством – кусочком мяса. – Язык, на котором охотник говорит с беркутом, уникален и сам по себе представляет большое искусство. В нем только один звук, похожий на крик “Хэй!”, повторяемый многократно, но в каждом случае с особой интонацией, которую беркута также приучают понимать годами. То ласковый и даже нежный, то требовательный и жесткий, подавляющий волю орла, заставляющий повиноваться. И так сотни риз, пока орел не станет прилетать хоть из‑за тридевяти земель. Сначала охотник просто стоит на земле, потом садится в седло. И беркуту и лошади надо время, чтобы привыкнуть, не бояться друг друга.