Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
Несмотря на внешнюю беззаботность, Бежецкий был как натянутая струна. Отходя все дальше и дальше от гостеприимного здания, он лишь усилием воли подавлял в себе желание обернуться. Казалось, сзади вот‑вот раздастся оклик, щелчок затвора – и… ничего, однако, не происходило.
Ротмистр, не меняя темпа, прогулочным шагом, дошел до развилки и повернул налево. Правое ответвление дороги, прямое и ровное, словно зеркало, как он давно уже выяснил, вело к вертолетной площадке, к “аэродрому”, так сказать. Соваться туда Александру не стоило. Хотя он и смог бы управлять вертолетом (приходилось в недавнем прошлом), сомнений в том, что улететь не дадут, не было никаких, стоило вспомнить местного Шварценеггера и прикинуть, сколько их еще скрывается в необследованных, безобидных на вид домиках за “аэродромом”. Хотя все вокруг говорило о вопиющей беспечности хозяев, приобретенный некогда опыт не позволял верить ничему. Ну не верил Бежецкий в похитителей‑простофиль. Какое‑то этому всему было объяснение. Надежная система сигнализации, “жучки” в одежде или что‑то другое. Ну, с “жучками” разберемся позже, а пока хотя бы скрыться из виду.
* * *
Еще выходя из “санатория”, Александр как‑то не верил, что ему удастся спокойно добраться до развилки, не говоря уже о лесе. Честно говоря, вся эта бравада с побегом предпринималась им с целью расшевелить своих похитителей, принудить к каким‑либо активным действиям, способным обозначить их ближайшие намерения в его, Бежецкого, адрес…
Но вот уже двадцать минут ротмистр шагал по грунтовой дороге, очень слабо накатанной, в километре от развилки сменившей асфальт. Этот факт немало озадачивал. Если этой веткой почти не пользовались (кое‑где проселок порос совершенно не тронутой колесами травой), то оставалось всего две версии: либо хозяева “санатория” сообщаются с “большой землей” только по воздуху, либо (и это уже категорически из области фантастики) где‑то есть подземный ход или замаскированный тоннель. В любом случае ни первый, ни второй вариант Александра не устраивал, и он упрямо продолжал идти по постепенно сужающейся дорожке, каждую секунду ожидая услышать позади шум погони.
Еще через пару‑тройку километров, когда сузившаяся до обычной тропинки дорога совершенно пропала в густой и высокой лесной траве, Александр остановился передохнуть, покурить и сделать пару глотков воды. Солнце пекло немилосердно, даже здесь, под кронами сосен – Изжариться на солнцепеке, неожиданном для отличающегося все же умеренным, а не тропическим климатом Урала, в планы ротмистра отнюдь не входило. Бежецкий понадеялся на то, что ближе к подножию хребта лес станет гуще, да и солнце в конце концов начнет клониться к закату.
Александр, слегка отдохнув, принялся за важное и нужное сейчас дело: занялся поиском вмонтированных, конечно, в его одежду “жучков”. Этому очень помог напоминальник, в котором имелось устройство для обнаружения всякого рода датчиков и других скрытых электронных устройств. Естественно, они, правда не без труда, нашлись. Бежецкий еще раз убедился в своей правоте: без особенной надобности так солидно укомплектовывать его следящей аппаратурой и столь надежно ее прятать не стали бы. В результате поисковых мероприятий костюм ротмистра понес некоторый урон, с которым пришлось смириться как с неизбежной данностью.
Закончив, Александр поднялся и стряхнул с брюк крупных рыжих муравьев, уроженцев соседнего “небоскреба”, высившегося под одной из сосен. Да, вероятно, это самый большой из муравейников, которые он повидал на своем веку. Вызывало невольное уважение упорство миллионов крохотных тварей, хвоинка за хвоинкой сложивших гигантскую, по их масштабам (да и для человека солидную), “пирамиду”. Наверняка она далеко превышала любую египетскую, если сравнить пропорции строителей. Бежецкий поддался воспоминаниям счастливого детства, подошел к муравьиному жилищу, сорвал травинку достаточной длины и, послюнив ее, поднес к кишащей насекомыми стене сооружения. Приятный, бодрящий вкус муравьиной кислоты словно перенес его на два с лишним десятка лет назад, в беззаботное детство, летние каникулы в окрестностях фамильной усадьбы, Матильда… Вздохнув, Александр отшвырнул травинку, нагнувшись, подобрал пригоршню прошлогодней слежавшейся хвои и, растерев ее в ладонях, высыпал рыжую труху на муравейник. Довольный оказанной маленьким строителям помощью, ротмистр зашагал своим путем. Соблазн отправить вслед за строительным материалом для крохотных “египтян” незаметные “иголки” и “пуговки”, вынутые из одежды, был велик, но, чтобы наверняка сбить со следа возможную погоню, следовало придумать что‑нибудь более надежное.
Склон был не слишком крутым, градусов двадцать‑двадцать пять, не более, но спускаться по нему тем не менее было нелегко: ноги то вязли в многолетних залежах рыхлого лесного мусора, то скользили на голом камне, выступавшем из дерна, как лысина старика. Иногда приходилось огибать огромные валуны, так как карабкаться по их гладким бокам, кое‑где поросшим лишайником и притом нагретым солнцем, как сковорода, Бежецкому совсем не хотелось. Еще опаснее были, по мнению ротмистра, каменистые осыпи, которые, как он знал по собственному опыту, вполне способны от малейшего движения легко сдвинуться под ногами и увлечь неуклюжего пешехода под откос. Конечно, это не Гиндукуш, где головокружительные пропасти с отвесными склонами попадаются на каждом шагу, но и не среднерусская лужайка где‑нибудь под Рязанью.
Расчеты оказались верны, и лес со спуском начал заметно густеть, правда, и солнце неуловимо для глаза скатилось к горным вершинам за спиной. Александр шел уже пять с половиной часов и, по самым скромным прикидкам, отмахал километров двенадцать‑пятнадцать, хотя в горах расстояния обманчивы. Признаться, он уже поотвык от молодецких марш‑бросков своей юнкерской и армейской юности. Годы почти полностью кабинетной службы, курение, дружба с Бекбулатовым (и его неразлучным приятелем Бахусом) не прошли даром. Беглец останавливался уже несколько раз, один раз даже сделав небольшой привал, где слегка перекусил. Сильно мешала бутылка, уже полупустая, но бросать ее было нельзя: вдруг придется пополнить запас воды прежде, чем он встретит какое‑нибудь жилье. В конце концов Александр соорудил некоторое подобие перевязи и подвесил флягу за спину. Идти стало гораздо легче, так как на более крутых спусках, становившихся все чаще, он мог держаться за кусты и стволы деревьев обеими руками.
Один раз Бежецкий, человек городской, как говорится, чуть не наложил в штаны: из‑за кустов, оглушительно, как показалось с перепугу, хлопая крыльями, взметнулась какая‑то огромная тень. Лишь разглядев испугавшее его существо внимательно, он облегченно вытер пот со лба. Глухарь! В детстве, видя настоящего великана, из пернатого мира на картинках в отцовских книгах по охоте, Александр и не представлял себе подлинных размеров этой гигантской по русским масштабам птицы. Забывшись, он даже пожалел, что под рукой нет фотоаппарата или видеокамеры. Глухарь, видимо совсем не опасавшийся спугнувшего его человека, отлетел совсем недалеко, уселся на ветку сосны и, по‑куриному склонив голову набок, принялся с любопытством разглядывать невиданного ранее лесного обитателя… Так они и любовались друг другом, пока Бежецкому наконец не надоело это занятие и он, махнув рукой на любознательную птицу, снова не тронулся в путь.
Очень скоро пришлось признать, что модные и удобные для городских мостовых туфли мало подходят для подобных сегодняшней загородных прогулок. Александр, изрядно стерев ноги, на очередном привале стянул продранные носки и, разорвав рубашку, соорудил некоторое подобие портянок, искусство намотки которых, как и умение ездить на велосипеде, раз обучившись, невозможно забыть никогда. Потерявшие презентабельный вид носки хотел было выбросить, но, подумав, спрятал в карман пиджака: ни к чему оставлять свои визитные карточки преследователям. Не к месту вспомнился один из Володькиных анекдотов о поручике Ржевском: “Вы носки когда‑нибудь меняете, поручик?” – “А как же‑с, исключительно на водку!”. Не смешно.