Новенькая не для меня (СИ)

– А как тебя это может касаться? – поворачиваю лицо к нему, и взгляд утыкается в его губы.
Его зубы стиснуты так, что скулы становятся острее. Он явно злится. Только вот на что?
Вскидываю глаза и тону в карем взгляде.
– Серьезно не догадываешься? Думаешь, я просто так нарываюсь, чтобы вытащить тебя из очередной передряги, Снежинка? – его зрачки черные как ночь, они затапливают радужку и утаскивают меня вглубину.
– Я же тебя не прошу об этом, – с трудом, но я нахожу силы ответить ему.
– Не просишь, – поднимает руку и проводит большим пальцем по моему подбородку.
Его прикосновение оставляет огненный след. Заставляю себя держать глаза открытыми, потому что хочется прикрыть их и прижаться к его руке.
Боже! О чем только я думаю?
– Так кто это был, Снежинка?
Качаю головой, и Яр придвигается ещё ближе. Расстояние между нашими носами не больше миллиметра.
– Бородин, ты долго тут девочек тискать будешь или все же притащишься на тренировку? – зычный голос заставляет меня вздрогнуть и оттолкнуть Ярослава.
– Мы не договорили, Снежинка.
Он скрывается за дверями спортзала, а меня начинает колотить. Одуреть! Он был так близко. И, кажется, ещё немного и…
И что, дурочка? Ничего!
Трясу головой, отгоняю ненужные мысли. Кто я для него? Слабое звено, которое он может защитить?
  
Глава 12
 
Снежинка
После уроков папа встречает меня возле ворот. Я все ещё не готова всем открыться и показать, что я дочь директора. Я понимаю, что все это временно и никаких гарантий, что потом не станет хуже.
Но…
Просто тяну. Да, и мне не стыдно.
– Привет, пап, – усаживаюсь назад, устраивая костыли на соседнее место.
Я очень надеюсь, что сегодня последний день с ними.
– Хватит грызть ногти, а то у меня аж зубы сводит от этого звука, – бурчит папа, бросая строгий взгляд на меня через зеркало.
Хлопаю глазами. До меня не сразу доходит, что от волнения я реально начинаю кусать ногти. Привычка детства, от которой с трудом меня отучили в шесть лет.
Но я иногда забываюсь и при сильном стрессе будто ныряю в детство.
Одергиваю руку ото рта и пытаюсь расслабить затекшую спину.
Напряжение сковывает каждую мышцу. Чего ждать от приема?
Да и как пережить, если вдруг мне опять всучат эти ходули до следующего раза.
– Доча, все будет хорошо, не нужно сейчас себя накручивать.
Угукаю.
Всматриваюсь в город за окном. Мне нравится наш новый город. Тут намного чище и как-то уютнее даже, чем в моем родном. И никто нас тут не найдет.
И под никем я подразумеваю собственную маму. Которая вычеркнула меня из жизни и выбрала сомнительную карьеру актрисы.
Карьеры не случилось, но с мамой мы до сих пор не общаемся.
– Как ты наказал Маркелова? – спрашиваю скорее ради того, чтобы просто избавиться от негативного потока мыслей.
Мне и так сейчас проходить через личный ад, а тут ещё и про маму вспомнила.
– Пока никак, – моргаю, пытаясь осознать, не обман ли слуха.
– Прости, что? – все же решаю переспросить.
А то мало ли. Вдруг у меня начались какие-то проблемы со слухом, а я не замечаю этого.
Но судя по выражению папиного лица, я все поняла правильно. Он именно так и сказал. Пока ничего.
Выдуваю весь воздух и прищуриваюсь.
– Не нужно сейчас сверлить дырку в моем черепе. Я сказал, что пока никак.
– А зачем ты требовал, чтобы я тебе рассказала все как было, если ты оставил это без внимания, пап?
Сжимаю зубы до скрипа.
Нет, ну нормально вообще? Сначала он просит, чтобы я рассказала все, чтобы наказать всех по справедливости. А теперь что?
Дает задний ход?
– Не злись. Я не могу пока тебе всего рассказать, но обещаю, скоро ты обо всем узнаешь.
– Что все?
– Снеж, мне нужно время, чтобы разработать действенную систему наказаний. Чтобы это не ущемляло учеников, а наоборот, давало им пинок в нужном направлении. Поэтому пока я буду молчать как партизан. Да и ты не хотела быть дочкой директора.
Закатываю глаза.
– Пап, ну это совсем другое.
– Это почему же? Девочка, кто вы и почему вы меня спрашиваете о делах в школе?
 
– Ах так, да? Девочка, значит. Ла-а-а-а-а-а-адно, считай, я запомнила.
Сжимаю губы, чтобы не засмеяться, а по блеску папиных глаз вижу, что и он сам с трудом сдерживает улыбку.
– Я тебе ещё блокнот толстый подарю, чтобы ты записывала, а то память у тебя.
Показываю ему язык.
– Все хорошо у меня с памятью.
– А, значит, ты специально каждый раз забываешь, сколько мне лет?
Громко фыркаю и облокачиваюсь на переднее сидение.
– Нет, это все потому, что ты не выглядишь на свой возраст, и каждый год я удивляюсь этому. Как? Уже тридцать восемь? Ого, а больше тридцати и не дашь.
Папа начинает громко ржать.
– Ну ты и подхалимка.
Невинно хлопаю глазками.
– Ну если только чуть-чуть.
И вроде удается отвлечься от того, куда мы сейчас едем и чего мне ожидать за дверями кабинета доктора Яворского.
Пока машина не тормозит на парковке, а я не поднимаю глаза на вывеску у главного входа.
Сердце тут же болезненно сжимается. Да и мне сейчас хочется сжаться до размера теннисного мячика.
Сглатываю горькую слюну. Ладони за секунду покрываются липким потом. Даже корни волос неприятно шевелятся.
– Ну. Готова? – в глаза папы возвращается волнение.
Закусываю губу. Прикрываю глаза и считаю до пяти.
Но этот прием как мозоль. Нужно избавляться быстро и резко.
– Как будто есть выбор.
– Есть, – тут же отзывается папа, открывая мою дверь, – ходить и дальше на костылях.
– Вот уж дудки. Одна свободная рука намного лучше, чем ни одной.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Вот это моя девочка.
Папа достает костыли, пока я выползаю с заднего сидения.
– Твоя? Точно? Только что ты от меня открещивался.
Смеюсь. Но мой смех скорее выглядит как что-то нервное. Защитная реакция организма.
– Пойдем. Быстрее зайдем, быстрее узнаем.
В коридоре я с интересом изучаю плакаты. Только вот ни одной буковки в голове не задерживается.
Словно я в момент забыла весь алфавит.
Мои мысли там, в кабинете у Яворского. Пока сердце отбивает сумасшедший ритм, мысли тормозят и застывают. Словно голову бетоном залили.
– Снежана, – окликает низкий голос.
Оборачиваюсь. Спину обдает холодом. Руки начинают подрагивать, приходится стиснуть костыли сильнее.
– Проходи, не нужно на меня смотреть как на удава.
– Ну, удавы вполне себе безобидны. Вот анаконды, да, – несу всякий бред и сама же морщусь.
Но доктор хмыкает, отступая в сторону.
– Так, садись, – указывает на кушетку, – ногу вытягивай, сейчас осмотрю.
Молча подчиняюсь. Говорить все равно не могу, язык будто атрофирован.
Врач крутит ногу. Слегка морщусь. Неприятно.
– Болевые ощущения? – всматривается в лицо.
– Немного неприятно. Но в целом не чувствую боли.
– Напрягала ногу в последние дни?
Внутри екает от воспоминания случая в столовой. Сглатываю, и мне кажется, что это слышат все. И папа, и врач.
Папа напрягается, бросает на меня вопросительные взгляды.
Делаю глубокий вдох. Не собираюсь я обманывать.
Прошлого раза хватило с головой.
– Меня, – откашливаюсь, голос подводит, – меня в столовой случайно толкнули, и я, чтобы не упасть, оперлась на ногу.
Замолкаю. Жду реакции.
Доктор сжимает губы в тонкую линию, и от этого выражения на его лице мне хочется завыть.
Чувствую, что ни черта хорошего он не скажет сейчас. В груди образовывается пустота, а мне хочется соскочить с кушетки и спрятаться под плинтус.
– Это очень плохо, – врач продолжает хмуриться.
Мне же хочется заорать во все горло, чтобы он не молчал, а сказал, что меня ждет.
– Но не критично, – я шумно выдыхаю и вижу в глазах папы такое же облегчение. – На будущее, опираться уже можно, резких движений не желательно. Можно повредить близлежащие связки, и операция нужна будет намного серьезнее.