Кондитер Ивана Грозного (СИ)

— Двадцать коз, три коровы и одиннадцать рублёв? — добавил Тимофей.
— Да ты что! — возмутился плотник. — Он же ж грек! Много ль греков на Руси? Ни у кого такого зятя не будет, токмо у тебя!
— Четыре коровы?
С удовольствием слушая шутливый торг, я обдумывал одну важную, совсем упущенною из виду поначалу вещь. Я со своей «вскрывшейся» родословной и неизбежными в будущем капиталами являюсь одним из завиднейших женихов на Руси. Это одновременно и высочайшего уровня козырь, если я смогу его удачно разыграть, и еще одна «черная метка» на моей бедовой голове. Не удивляюсь, если дня через три — столько Владыке требуется, чтобы добраться до Москвы, поговорить обо мне с начальством, тому — поговорить еще с кем-то, а что знают трое, то знает и вся Русь — московская элита встанет на уши. Недельки две нужно уважаемым средневековым русичам, чтобы переварить новость, а после они начнут подыскивать мне невесту, привычно плетя паутину интриг и крепко почесывая в затылке придумывать как разыграть столь интересную фигуру, как вынырнувший из небытия Палеолог. На тандыры с кухнями им плевать, будут охотиться чисто за фамилией.
  
— Десять коров и тридцать два рубля серебром, — пошел «ва-банк» Тимофей. — Нету больше.
— На «нет» и жениха нет! — ехидно завершил торг Василий.
Мы со смехом въехали в северные ворота монастыря, отдали телегу с лошадкой на попечение «дежурному» труднику, и я обозначил цель:
— До батюшки келаря надо.
— Прости, Гелий Давлатович, — плотник отвесил поклон. — Сходил бы я с тобою хоть на край света, да сделано дело, другими теперь заняться надобно.
— И то правда, — признал я. — Спасибо за рамник, Василий.
— Тебе спасибо, что не забываешь сироту твоего, Гелий Давлатович, — улыбнулся Василий и отправился по своим делам.
Ну а мы с Тимофеем отправились в «офис» батюшки келаря. По пути я за половинку медового пряничка подрядил первого попавшегося пацана отыскать Федьку и передать ему, чтобы шел туда же и ждал нас. Николай на рабочем месте нашелся, и следующие сорок минут мы с ним торговались так, что у меня аж голосовые связки и уши заболели. Пусть и Палеолог я, пусть и одесную от самого Настоятеля сижу, но такого понятия как «честная рыночная цена» батюшка келарь принципиально не признает. Хочешь «рыночные», на рынок и ступай, милый человек, а здесь у нас монополия.
Впрочем, если бы игумен с епископом не относились ко мне вот так, я мог бы и забить, тупо отсыпав Силуану денег с напутствием скататься куда-нибудь на ярмарку, а так — ничего, получилось сторговаться, пусть и дороговато.
Обратно в посад мы ехали настоящим маленьким караваном из пяти телег, за которыми шествовали две коровы и лошадка. В телегах — греча, рожь, овес, немного ткани на пошив одежки детям, «пачка» волчьих шкур для пошивки того же, но на зиму (на всех не хватит, но как-то же они без меня зимовали, значит какая-то одежонка имеется), а остальной «объем» добил сеном: нечем Силуану коровок и лошадь зимой кормить, их же в хозяйстве не было, а значит и толку заготавливать корма тоже не было.
Федька ехал с нами — он мне нужен, во-первых, для демонстрации Силуану с попадьей в качестве успешного «кейса», а во-вторых для успокоения младшего коллеги. Психика в эти времена у людей покрепче, потому что привыкли с самой смертью рука об руку жить, но все равно шестилетний пацаненок не может в этой ситуации не бояться и не грустить из-за разлуки с семьей. Пусть его Федька тормошит да забалтывает, так оно лучше будет.
  
Глава 21
 
Наше возвращение произвело в деревне фурор. Я не удивился — мало ли чего там уважаемый человек наговорил, что мы ему, сирые да убогие? Поговорил да из головы выбросил, в лучшем случае — из-за непонятных «сирым и убогим» важных дел. Силуан и тем паче односельчане напоминать бы не стали из смирения и страха.
Нафиг, зрелища устраивать я не подряжался, поэтому лучше направить толпу мужиков на доброе дело. Поднявшись в телеге на ноги, я обратился к собравшимся:
— Двор батюшки Силуана в упадке. Тем, кто поможет ему крепость вернуть, по денге заплачу. Управиться нужно до заката.
Взрослых мужиков у телеги сражу не осталось — все как один ломанулись вперед нас к батюшкиному двору.
— Зря ты денег предложил, Гелий Далматович, — заметил Тимофей. — Теперича без них ничего делать не станут.
— Много они без них делали, — фыркнул я.
Не осуждаю мужиков — может и рады бы батюшке своему помочь, да своё хозяйство не пускает, а самоорганизоваться толпой людям как правило сложно: для этого нужен тот, кому «больше всех надо», и кто не убоится служить аккумулятором раздражения мужиков, которых «заставили» вкалывать там, где самим им ну вообще не уперлось.
— Тож верно, — согласился воин. — Только ежели человек однова хозяйство по миру пустил, другое пустит також.
— Может быть, — кивнул я. — Но это уж не моя беда будет.
Тимофей понятливо замолчал. Молодец, у меня своего пессимизма столько, что хоть вой, чужого даже с доплатою, а не то что даром, не надо.
Чисто одетый и обутый в новенькие поршни Федька тем временем наслаждался вниманием сверстников — по надувшимся щекам это хорошо было видно, и я буду последним, кто станет его одергивать и учить «не высовываться». Нельзя не высовываться, особенно сейчас, в строго иерархичном обществе. «Чувство ранга» здесь входит в число жизненно необходимых навыков. Система такая, а бороться с системой может и увлекательно, но победить ее невозможно в принципе — раздавит и не заметит. Нет уж, Федька — плоть от плоти современной Руси, и отвешивать ему подзатыльники я стану только если он начнет кусать кормящую руку или борзеть на тех, кто может чисто физически перерезать нам глотки.
К моменту, когда мы добрались до батюшкиного двора, там уже кипела работа — почти не обращая на хозяина внимания, мужики ровняли забор, снимали дверь с проема, починяли ставни, мазали оси телеги дегтем, а парочка даже забралась на крышу, чтобы снять с нее прогнившую солому и покрыть новой.
Увидев нас, попадья с громкими, нечленораздельными рыданиями бросилась к телеге и бухнулась около нее лбом в дорожную пыль, и разобрать получилось только отдельные слова:
— … Господь послал…Не думали не гадали…Кормилец…Доля нищая…
Радуется и благодарит Евпраксия, а у меня от этого ком в горле только крепчает.
— До конца дней своих за тебя молиться буду, Гелий Давлатович! — кланяясь на каждом шагу, направился до нас и Силуан. — Не чаяли мы удачи такой для нашего Кольки! — он ломанулся в дом и через десяток секунд вышел оттуда, волоча за руку плачущего «последыша».
Что я вообще делаю? Может тупо оставить добро под видом подарков, отдать мужикам оплату и вернуться в монастырь без чужого ребенка?
— Батя, я с вами хочу! — полные отчаянной мольбы слова мальчика больно резанули по самой душе. — Я репу таскать могу! Дровец подкладывать!
Можно мне проснуться в келье и понять, что это — сон?
Словно среагировавшая на жалобное мякунье котенка мама-кошка, попадья бросилась к сыну, схватив того в охапку, начав покрывать заплаканное лицо поцелуями и успокаивать:
— Родной мой… Не бойся. Гелий Давлатович добрый человек, он тебя в люди выведет… — голос ее сорвался, и шумно, с надрывом, всхлипнув, Евпраксия тонким, дрожащим от слез голосом, продолжила. — При нем в тепле да достатке жить будешь, а не пахать, как мы, грешные.
— Мама, не отдавай меня!!!
Устроил-таки зрелище — вон деревенские стоят, глаза на мокром месте, и я даже не хочу думать, какая именно часть действа цепляет их особенно сильно: не зависть ли к маленькому Николаю?
  
К черту! Я вообще-то доброе дело делаю, и все это понимают еще лучше меня! Ну поплачет попадья с Колькой, ну и что? Не помрут же от этого, а напротив, заживут сильно лучше. Малыш так и вовсе — непредставимо для той же попадьи лучше! Сейчас — очень больно и грустно, поэтому лучше укоротить этот момент и отвлечь пацана новыми впечатлениями.