Художник из 50х (СИ)

Гоги работал молча. В памяти всплывали строчки Мандельштама, которые он не должен был знать. «Мы живём, под собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны». Опасные стихи в опасное время.
— Последний раз видел его в сорок седьмом или восьмом, — продолжал Иван Сергеевич. — Забирали ночью. Обыск сделали, книги забрали, рукописи. Мишка только попросил передать матери — пусть не горюет.
  
— А из лагеря писал?
— Раз в месяц. Коротенькие письма — жив, здоров, работаю. А потом перестал. Справились — умер от воспаления лёгких. Похоронен в безымянной могиле.
Гоги отложил кисть, посмотрел на портрет. Готово. Михаил смотрел с холста живыми глазами, словно хотел что-то сказать. Может быть, попрощаться. Или предупредить об опасности.
— Удивительно, — прошептал Иван Сергеевич. — Вы его словно знали. Такое сходство не только внешнее — вы душу его передали.
— Бывает так, — сказал Гоги, собирая краски. — Иногда художник видит больше, чем модель.
Иван Сергеевич достал из ящика стола конверт, протянул его Гоги.
— Сто рублей, как договаривались. И ещё пятьдесят — за то, что мать узнает сына.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Завтра к ней поеду, покажу. Она будет счастлива.
Гоги спрятал деньги в карман. Полторы сотни рублей — больше, чем он зарабатывал за месяц в прежней жизни. Но цена была высокой — если узнают, что он рисовал «врага народа», самому недолго до ареста.
— Георгий, — тихо сказал Иван Сергеевич, — вы рискуете. Понимаете это?
— Понимаю.
— Тогда зачем?
Гоги подумал. Зачем? За деньги? Из жалости? Или потому, что в этом мире, где людей стирали из истории, кто-то должен сохранять память?
— Наверное, потому что забвение страшнее смерти, — сказал он наконец.
Иван Сергеевич кивнул, понимающе.
— Спасибо. Мишка бы одобрил.
Гоги укутал портрет в ткань, передал заказчику. На лестнице было темно и тихо. Он спустился, вышел на улицу. Ночная Москва встретила его холодным ветром.
Выйдя от Ивана Сергеевича, Гоги не торопился домой. Деньги в кармане согревали душу, а ночная Москва звала погулять. Он спустился с Поварской на Тверскую и пошёл не спеша, наслаждаясь тишиной.
Над головой висела молодая луна — тонкий серп, едва проглядывающий сквозь облака. Звёзды здесь, в центре города, почти не видны, но та Москва была другой — без неонового света, без сотен тысяч автомобильных фар. Небо казалось ближе, живее.
Редкие фонари создавали конусы жёлтого света на мостовой. Между ними — полоски тьмы, где можно было идти и думать, никого не боясь встретить. Изредка проезжал грузовик с включёнными фарами, высвечивая лица немногих прохожих.
У памятника Пушкину Гоги остановился. Поэт стоял в раздумье, слегка склонив голову. Лунный свет падал на бронзовое лицо, делая его одухотворённым, живым. Сколько людей прошло мимо этого памятника? Сколько читало его стихи украдкой, в те времена, когда классика была подозрительной?
— «Я помню чудное мгновенье…» — прошептал Гоги.
Кто-то шёл по аллее. Высокая фигура в тёмном пальто, неторопливая походка. Мужчина приблизился, остановился у памятника.
— Доброй ночи, — сказал он тихо.
— Доброй ночи.
Незнакомец был лет сорока пяти, с интеллигентным лицом и усталыми глазами. Посмотрел на памятник, потом на Гоги.
— Вы художник? — спросил он, заметив этюдник.
— Да.
— Понятно. — Мужчина помолчал. — А я врач. Работаю в больнице. Часто хожу пешком после смены — нужно проветрить голову.
Они постояли молча, каждый думая о своём. Луна скрылась за облако, стало темнее.
— Странное время, — сказал врач вдруг. — Лечишь людей днём, а ночью думаешь — а вдруг завтра за тобой придут? За неосторожное слово, за косой взгляд.
Гоги насторожился. Такие разговоры с незнакомыми людьми были опасными.
— Не знаю, о чём вы, — сказал он осторожно.
— Конечно, не знаете. — Врач грустно улыбнулся. — Простите, засиделся в больнице, язык развязался. Бывает так — видишь человека и чувствуешь, что можно говорить. Ошибаюсь, наверное.
— Наверное.
Врач кивнул, попрощался и пошёл дальше. Гоги проводил его взглядом, размышляя. Сколько таких людей бродило по ночной Москве? Уставших, испуганных, ищущих хоть кого-то, с кем можно поговорить по душам?
Он спустился к Манежу. Гоги обошёл площадь и свернул к Александровскому саду. Здесь было совсем тихо. Деревья шелестели листьями, где-то журчала вода в фонтане. На скамейке сидела парочка — молодые, прижавшись друг к другу.
— Не боитесь милиции? — спросил он, проходя мимо.
— А чего бояться? — ответил парень. — Мы же ничего плохого не делаем. Просто сидим, разговариваем.
— Правильно, — согласилась девушка. — В комнате у нас тесно, соседи мешают. А здесь хорошо — тихо, романтично.
Гоги улыбнулся и пошёл дальше. Молодость везде одинакова — ищет уединения, мечтает о будущем, не боится опасностей. А опасности были. В любой момент мог появиться патруль, потребовать документы, задать неудобные вопросы.
По Тверскому бульвару он шёл медленно, останавливаясь у каждого фонаря. Здесь было красиво — старые дома с колоннами, липы, посаженные ещё в прошлом веке, чугунные решётки. Москва дворянская, купеческая, интеллигентная. Та, что ещё не снесли ради пятиэтажек и проспектов.
У Никитских ворот он свернул к себе в район. Улицы становились уже, дома ниже. Барачный посёлок, где жили рабочие, мелкие служащие, демобилизованные фронтовики. Простые люди, которым было не до политики — лишь бы работа была и хлеб на столе.
Во дворе горел одинокий фонарь. Марья Кузьминишна сушила бельё на верёвке — наверное, стирала допоздна. Увидела Гоги, помахала рукой.
— Поздно ходишь, Гошенька. Работаешь что ли?
— Работаю, Марья Кузьминишна.
— Это хорошо. Только осторожнее будь — время нынче такое, всякое случается.
Она ушла в дом, а Гоги остался во дворе. Посмотрел на луну, которая снова выглянула из-за облаков. Тонкий серп обещал хорошую погоду. А в кармане лежали деньги — честно заработанные, хотя и рискованно.
Завтра будет новый день. Новые заказы, новые встречи, новые опасности. Но пока можно было просто стоять во дворе, слушать ночную тишину и чувствовать себя частью этого странного, но живого мира.
Луна поднималась выше, освещая крыши домов серебристым светом.
  
Глава 4
 
Утром, разбирая сундук в поисках чистого холста, Гоги наткнулся на странную вещь. В самом углу, завёрнутый в промасленную тряпку, лежал складной нож. Не обычный, а с деревянной рукояткой, украшенной резьбой — какой-то замысловатый узор из листьев и птиц.
Он развернул тряпку полностью. Рядом с ножом лежал небольшой кусок берёзы — гладко отполированный, явно заготовленный для резьбы. И ещё несколько инструментов — стамески, надфили, наждачная бумага.
Гоги взял нож в руки. Тяжёлый, добротный, лезвие острое как бритва. На рукоятке выгравированы инициалы: «Г. В. Г.» — Георгий Валерьевич Гогенцоллер. Значит, прежний хозяин этого тела умел резать по дереву.
Он осторожно раскрыл лезвие. Сталь блеснула в утреннем свете, отражая окно. Нож лежал в руке удобно, привычно — словно он держал его тысячу раз. Мышечная память подсказывала правильный хват, угол наклона.
Гоги взял берёзовую заготовку. Кусок был размером с кулак, без единого сучка. Что бы такое вырезать? Он закрыл глаза, попытался почувствовать дерево. И вдруг увидел — птица. Маленькая птичка со сложенными крыльями.
Первый надрез дался легко. Лезвие входило в дерево мягко, снимая тонкую стружку. Потом второй, третий… Руки двигались сами, словно знали, что делать. За окном кричали дети, хлопали двери, но Гоги ничего не слышал — весь мир сузился до куска дерева и ножа.
  
Постепенно из заготовки проступали очертания. Головка, клювик, грудка… Птичка была размером с воробья, но изящнее — может быть, чижик или синичка. Гоги работал осторожно, снимая мельчайшие стружки, боясь испортить.