Художник из 50х (СИ)

— Да, но я русский. Фронтовик.
— Ясно. — Берия надел пенсне обратно, ещё раз посмотрел на картину. — Продолжайте, товарищ художник.
Он развернулся и пошёл к машине. Охранники проводили Гоги взглядами, но ничего не сказали. Кортеж тронулся дальше, движение возобновилось.
— Господи, — выдохнул Пётр Семёнович. — Ты понимаешь, кто это был?
— Понимаю.
— И что он у тебя спрашивал?
  
— Про картину интересовался.
— А что за картина? Покажи.
— Потом покажу. Пойдём лучше в твою артель.
Они дошли до Кузнецкого моста, но Гоги уже не слушал разговоры о работе. В голове крутилась одна мысль: Берия запомнил его лицо, имя, фамилию.
Такое внимание первого заместителя председателя Совета министров ничем хорошим не заканчивалось. Либо очень плохо, либо очень хорошо — третьего не дано.
После артели Гоги быстро добрался до мастерской на Остоженке, спрятал картину. Возвращался домой окольными путями, то и дело оглядываясь. Пока никого не заметил, но это ничего не значило.
Дома он сел к окну, закурил. Нужно было думать, планировать. Берия заинтересовался — это факт. Вопрос: чем именно? Необычной живописью? Немецкой фамилией? Или просто случайной встречей?
Время покажет. А пока остаётся только ждать.
И быть готовым ко всему.
  
Глава 6
 
К вечеру нервы немного успокоились. Гоги выкурил две папиросы подряд, попил холодной воды, заставил себя думать о приятном. Встреча с Берией могла быть случайностью. Просто любопытство высокого чиновника к необычной картине.
В половине седьмого он вышел из дома. У цветочницы на углу купил букетик фиалок — скромный, но свежий.
— Тридцать копеек, молодой человек, — сказала пожилая женщина. — Девушке дарить будете?
— Буду.
— Правильно. Женщины цветы любят, даже самые простые.
Дома он постучал к Марье Кузьминишне. Открыла Нина — в лучшем платье, волосы аккуратно уложены, щёки слегка розовые.
— Гоша! А я думала, ты передумал.
— Почему передумал? — Он протянул букет. — Это тебе.
Нина взяла цветы, понюхала, улыбнулась.
— Спасибо, они очень красивые. Мам, мы пошли!
— Идите, идите, — откликнулась Марья Кузьминишна из комнаты. — Только не поздно возвращайтесь!
На улице было тепло, пахло весной и свежестью. Нина шла рядом, то и дело поглядывая на цветы в руках. Гоги чувствовал себя неловко — давно не гулял с девушками.
— Куда пойдём? — спросил он.
— А куда хочешь? В сквер можно, там скамейки есть. Или по бульвару прогуляемся.
— По бульвару.
Тверской бульвар в вечернее время был особенно хорош. Старые липы шелестели листьями, на скамейках сидели парочки, дети играли на дорожках. Фонари ещё не зажигались, но было светло — белые ночи приближались.
— Гоша, а можно спросить? — сказала Нина вдруг.
— Спрашивай.
— Ты… ты серьёзно относишься к тому, что между нами? Или просто так, от скуки?
Гоги остановился, повернулся к ней.
— Серьёзно. Очень серьёзно.
— Правда? — В голосе слышалась неуверенность. — А то мне кажется иногда, что ты какой-то… далёкий. Словно думаешь о чём-то своём.
— Думаю. О работе, о жизни. Но не о других женщинах, если ты об этом.
Нина покраснела.
— Я не об этом… То есть, не только об этом. Просто хочется понять, что у нас будет.
Хороший вопрос. Что у них будет? Он — человек из другого времени, попавший в чужое тело. Она — простая московская девушка, мечтающая о семье и детях. Какое у них может быть будущее?
— Не знаю, что будет, — сказал он честно. — Но знаю, что ты мне нравишься. Очень нравишься.
— И ты мне нравишься. — Она взяла его под руку. — Может, этого пока хватит?
— Хватит.
Они дошли до памятника Пушкину, постояли в тишине. Поэт смотрел вдаль задумчиво, словно размышлял о вечном. Вокруг постамента лежали цветы — кто-то приносил их каждый день.
— А ты стихи любишь? — спросила Нина.
— Люблю. Особенно старых поэтов.
— А новых не любишь?
Гоги подумал. Новые поэты — это Маяковский, Демьян Бедный, производственная лирика. Честно говоря, не очень.
— Не все новые хороши, — сказал он осторожно.
— А мне кажется, что поэзия должна быть… как бы это сказать… настоящей. О любви, о природе, о том, что людям близко. А не только о планах и заводах.
Опасные мысли. Гоги оглянулся — никого рядом не было.
— Нина, лучше об этом не говорить. Понимаешь?
— Понимаю. — Она вздохнула. — Иногда хочется поговорить по душам, а не получается. Всё время нужно осторожничать.
— Такое время.
— А ты не устал от такого времени?
Ещё один опасный вопрос. Но в её глазах он видел не провокацию, а искреннее желание понять.
— Устал, — сказал он тихо. — Но ничего изменить не могу.
— Никто не может. — Нина крепче прижалась к его руке. — Остаётся только жить как умеешь и радоваться малому.
Они пошли дальше, мимо театров и магазинов. Москва вечерняя была красива по-своему — старинная архитектура, неспешные прохожие, отсутствие современной суеты. Этот город ещё помнил другие времена.
У Арбатских ворот купили мороженое — настоящее сливочное, в вафельных стаканчиках. Ели медленно, наслаждаясь вкусом и моментом. Простое счастье — вечерняя прогулка с красивой девушкой.
— Гоша, — сказала Нина, когда мороженое закончилось, — а завтра ты свободен?
— Да, кажется.
— Может, в кино сходим? В «Художественном» новый фильм показывают — про войну.
— Про войну… — Гоги поморщился. — Может, лучше что-нибудь весёлое?
— Хорошо. Посмотрим, что ещё есть.
Обратно шли медленно, не торопясь. У дома Нина остановилась, повернулась к нему.
— Спасибо за вечер. Мне было очень хорошо.
— И мне.
Она встала на цыпочки, быстро поцеловала его в щёку.
— До завтра, — прошептала и убежала в подъезд.
Гоги остался на улице, дотрагиваясь до того места, где коснулись её губы. Первый поцелуй, пусть и невинный. Начало чего-то важного.
А встреча с Берией казалась теперь далёкой и не такой страшной. Может быть, всё обойдётся. Может быть, ему удастся построить простое человеческое счастье в этом сложном мире.
Во всяком случае, стоило попробовать.
На следующий день Гоги проснулся с ясной головой и странным ощущением — словно во сне видел что-то важное, но детали ускользали. Он умылся, выпил чая и сел к мольберту. Хотелось рисовать, но не вывески и не портреты на заказ. Что-то своё, личное.
Взял небольшой холст — тридцать на сорок сантиметров. Достал краски, смешал цвета. Рука сама потянулась к чёрной туши — та, что осталась от каллиграфических экспериментов. А потом к серебряной краске, которую берёг для особых случаев.
В голове вдруг возник образ. Чёткий, как фотография. Воин в чёрных доспехах стоит на краю обрыва, перед ним — огромный демон с красными глазами и клыками. Битва добра и зла, света и тьмы. Но не европейская традиция — что-то восточное, азиатское.
Первый мазок — силуэт воина. Не детально, а общими пятнами. Чёрный против серого неба. За спиной развевается плащ, в руке — меч, отражающий последние лучи солнца.
Потом — демон. Огромный, в три раза выше человека. Не просто монстр, а воплощение первобытного хаоса. Рога, клыки, мускулистое тело, покрытое чешуёй. Глаза горят красным пламенем.
Гоги работал быстро, словно боялся, что видение исчезнет. Широкие мазки кистью, тонкие детали пером. Стиль был незнакомым — не масляная живопись, не акварель. Что-то среднее между комиксом и гравюрой.
Манхва. Откуда он знал это слово? Корейские комиксы… Но как он мог знать о корейской культуре в тысяча девятьсот пятидесятом году?
Он добавил фон — горы, покрытые туманом, древние руины, мёртвые деревья. Апокалиптический пейзаж, где решается судьба мира. На скалах — иероглифы, значение которых он не знал, но рука выводила их уверенно.
  
Битва была в самом разгаре. Воин уже ранен — струйка крови стекает по щеке. Но он не отступает. В его позе — решимость, готовность умереть, но не сдаться. Демон замахивается когтистой лапой, но воин уклоняется, готовя смертельный удар.