Художник из 50х (СИ)

Нина уже была там — стояла у окна, заваривала чай в большом фарфоровом чайнике. Утренний свет падал на её лицо, делая кожу золотистой, а волосы — почти рыжими. Она была в простом ситцевом платье, но выглядела очень мило.
— Доброе утро, — сказал Гоги.
Нина обернулась и улыбнулась. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, радостное.
— Доброе утро, Гоша. Рано встал сегодня.
  
— Не спалось. А ты что так рано?
— Да мама на рынок собралась, просила чай заварить. Хочешь?
— Конечно.
Нина разлила чай по стаканам, подвинула ему сахарницу. Пальцы у неё были тонкими, изящными — не рабочими, а скорее музыкальными. Интересно, умеет ли она играть на чём-нибудь?
— Нина, а ты музыку любишь? — спросил он.
— Очень! — Глаза её загорелись. — В клубе хожу на хор, мы песни разучиваем. Народные больше, но иногда и романсы. А что?
— Да так, интересно. У тебя голос хороший, я вчера заметил, когда ты напевала.
Нина покраснела, опустила глаза.
— Ой, да что ты… Я же не умею толком.
— Умеешь. И очень приятно слушать.
Она подняла взгляд, и Гоги увидел в её глазах что-то новое. Не просто дружелюбие соседки, а настоящий интерес. Девичий, застенчивый, но искренний.
— А ты… а ты правда думаешь, что у меня голос хороший?
— Думаю. А ещё думаю, что ты очень красивая.
Слова сами слетели с губ. Гоги удивился собственной смелости — обычно он был сдержаннее с женщинами. Но что-то в утреннем свете, в её улыбке, в запахе свежего чая делало момент особенным.
Нина совсем покраснела, но не отвернулась.
— Гоша, ты… ты серьёзно?
— Серьёзно.
Они смотрели друг на друга через стол, и воздух между ними словно наэлектризовался. Простая кухня, простой завтрак, а ощущение — будто мир изменился.
— А можно… — начала Нина и запнулась. — То есть, если хочешь, конечно… На воскресенье в клубе танцы будут. Может, пойдёшь?
— С тобой?
— Ну… да. Если не против.
Гоги протянул руку через стол, осторожно коснулся её пальцев. Кожа была тёплой, мягкой.
— Не против. Очень даже за.
В дверях послышались шаги. Нина быстро отдёрнула руку, отвернулась к окну. Вошла Марья Кузьминишна с пустой сумкой — собиралась на рынок.
— О, а вы уже чай пьёте! — сказала она, но в голосе слышалось довольство. Видимо, заметила что-то в их поведении.
— Мам, я чай заварила, как ты просила.
— Спасибо, доченька. А ты, Гоша, завтракал уже?
— Ещё нет.
— Так садись с нами. Нинка, хлеб достань, масло. Мужчину голодным нельзя оставлять.
Нина засуетилась, доставая продукты. То и дело поглядывала на Гоги, и каждый раз, когда их взгляды встречались, она улыбалась. Не широко, не кокетливо — просто тепло, по-доброму.
— А что, в воскресенье танцы будут? — спросила Марья Кузьминишна, нарезая хлеб.
— Да, в клубе, — ответила Нина. — Я… я Гошу позвала.
— Правильно сделала. Молодые должны развлекаться, а то всё работа да работа. — Марья Кузьминишна хитро прищурилась. — Только веди себя прилично, доченька.
— Мам!
— Что «мам»? Я же для порядка говорю.
Гоги слушал этот разговор и улыбался. Обычная семейная сценка, какие разыгрывались в тысячах домов. Мать заботится о дочери, дочь стесняется, мужчина радуется женскому вниманию.
— Марья Кузьминишна, я обещаю вести себя как джентльмен.
— Ой, какие слова знает! — засмеялась та. — Джентльмен… Ладно, верю. Ты парень хороший, это видно.
Они позавтракали втроём, неспешно, с разговорами о погоде, о соседях, о предстоящих выходных. Но под обычной болтовнёй текло что-то другое — предчувствие перемен, ожидание чего-то важного.
Когда Марья Кузьминишна ушла на рынок, они остались вдвоём. Нина собирала посуду, а Гоги наблюдал за её движениями. Грациозная, женственная, но без кокетства.
— Нина, — сказал он тихо.
— М?
— А ты… ты раньше замуж собиралась?
Она замерла с чашкой в руках.
— Было дело. Жених был, до войны. Не вернулся.
— Извини, не хотел расстраивать.
— Да ничего. — Она поставила чашку, повернулась к нему. — Это уже прошло. Война у всех что-то отняла.
— У всех, — согласился он.
Они помолчали, каждый думая о своём. Потом Нина подошла ближе, положила руку ему на плечо.
— Но жизнь продолжается, правда? И хорошее тоже случается.
— Случается, — сказал он, глядя в её глаза.
После завтрака Гоги вышел из дома с определённой целью. В кармане лежали деньги от портрета — больше, чем он тратил обычно на еду. А после утреннего разговора с Ниной хотелось сделать что-то приятное для всех домашних.
Он дошёл до Тверской, где знал один особенный магазин. «Гастроном номер один» — так значилось на вывеске. Внутри было просторно, чисто, а главное — здесь можно было купить то, чего в обычных лавочках не найдёшь.
— Что желаете, товарищ? — спросила продавщица — женщина средних лет в белом халате.
— Конфеты есть?
— Есть. «Мишка на Севере», «Красная Москва». А ещё шоколад привезли — «Алёнка».
Гоги выбрал коробку «Мишки на Севере» — красивую, с яркой этикеткой. Для Нины и Марьи Кузьминишны. Потом взял плитку шоколада и пачку печенья «Юбилейное».
— А пряники московские есть?
— Конечно! Свежие, вчера привезли.
Килограмм пряников в красивой коробке — это для общего чаепития. А ещё он купил банку варенья — клубничного, густого, с целыми ягодами.
— Сорок три рубля, — подсчитала продавщица.
Гоги расплатился, попросил красиво упаковать. Продавщица завернула покупки в плотную бумагу, перевязала ленточкой.
— Подарок кому-то делаете?
— Соседям. Хорошие люди.
— Вот и правильно. Добро всегда возвращается.
Дома Гоги постучался к Марье Кузьминишне.
— Заходи, Гошенька, — откликнулась та. — А что у тебя в руках?
— Сюрприз небольшой.
Он развернул свёрток на столе. Глаза Марьи Кузьминишны округлились.
— Боже ты мой! Да это же настоящие конфеты! Нинка, иди сюда скорее!
Нина выбежала из соседней комнаты, увидела сладости и ахнула.
— Гоша, да ты что! Это же целое состояние!
— Ерунда. Хотел порадовать.
— Но за что? — растерялась Марья Кузьминишна. — Мы же ничего особенного не делали.
— А за то, что вы есть. За доброту, за тепло. В моей жизни мало хорошего было, а вы… вы как семья стали.
Марья Кузьминишна вытерла глаза платком.
— Ох, Гошенька, какой ты добрый. Нинка, ставь чайник, будем пробовать.
Но Гоги ещё не закончил. Он вышел в коридор, постучал к Петру Семёновичу.
— Пётр Семёныч, вы дома?
— Дома, заходи.
— Вот, принёс вам гостинец.
Он протянул пачку печенья и половину шоколада. Пётр Семёнович недоверчиво покрутил плитку в руках.
— Настоящий шоколад… Да я его лет пять не видел. Гоша, ты что, в лотерею выиграл?
— Не в лотерею. Работаю хорошо, заказы пошли. Хочется поделиться.
— Спасибо, братец. Жена обрадуется — она сладкое любит.
Следующим был Николай Петрович. Ему досталась половина пряников и банка варенья.
— Варенье клубничное! — восхитился тот. — Да у меня внучка от такого с ума сойдёт. Спасибо, Георгий Валерьевич, от всей души спасибо.
Последним был Василий Иванович. Старик сидел на своей кровати, читал газету при свете керосинки.
— Дядя Вася, вот вам угощение.
Гоги положил на стол оставшиеся пряники и несколько конфет. Василий Иванович снял очки, внимательно посмотрел на гостинцы.
— Пряники московские… — прошептал он. — Сколько лет не ел. Ещё при царе такие делали, в Филипповской булочной.
— Попробуйте, дядя Вася. Говорят, рецепт тот же.
Старик откусил кусочек, долго жевал, прикрыв глаза.
— Тот же, — сказал он наконец. — Совсем тот же. Спасибо, сынок. Детство вспомнил.
Через полчаса на кухне собрались все. Василий Иванович поставил самовар, Марья Кузьминишна достала лучшую посуду. На столе расставили сладости — красиво, празднично.
  
— Ну что, будем чай пить? — спросила Марья Кузьминишна.