Удержать мою девушку (ЛП)

Я ненавижу их обоих.
Я ненавижу то, что они со мной сделали.
И я ненавижу того, кем я стала из-за этого.
Быстро поднимаюсь, маленькая комната наполняется скрежетом моего стула по кафельному полу. Я сжимаю тест в руках и начинаю разрывать его на мелкие кусочки. Не помню, чтобы раньше была так зла. Я столько лет была такой оцепенелой из-за наркотиков. Трудно вспомнить, на что похожи настоящие эмоции, такие как гнев, на самом деле.
Откуда-то из комнаты доносится крик. Он дикий и оглушительный. И мне требуется мгновение, чтобы осознать, что звук исходит из моего собственного рта. В глазах темнеет, а руки хватаются за угол стола, за которым я сидела. Внезапно я переворачиваю его. От этого приходит небольшое чувство удовлетворения. Но этого недостаточно.
Этого никогда не будет достаточно.
Потому что внутри меня так много подавленной обиды, что я никогда не смогу выпустить ее всю.
И я боюсь, что в конечном итоге это поглотит меня целиком.
Николас
Ближе к вечеру я получаю на телефон экстренное сообщение. У меня сводит живот, когда понимаю, что речь идет о Селине. Выбегая из своей комнаты и пробегая по коридору, я добераюсь до другой стороны комплекса за рекордно короткое время.
Есть комната, которую мы используем под временную школу, когда дети остаются здесь, в комплексе, чтобы они не отставали в учебе, пока их не вернут их семьям или не отдадут в приемную семью.
Я слышу ее сердитые крики, наполняющие коридор, еще до того, как подхожу к двери. Распахивая дверь, я ловлю Селину, когда она переворачивает стол. Перевернуты многочисленные столы, и я могу только предположить, что она сделала это со всеми ними.
Учитель стоит в передней части класса, бросая на меня нервный взгляд, когда я врываюсь.
Подбегая к Селине, я хватаю ее прежде, чем она успевает перевернуть другой стол. Сначала она сопротивляется, но я заставляю ее остановиться. Затем я беру ее рукой за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.
— Эй, эй, эй, — говорю я.
Ее глаза расфокусированы, и она выглядит такой чертовски потерянной, что у меня болит в груди.
Мой большой палец гладит ее мягкую щеку, пока она медленно приходит в себя, ее глаза, наконец, проясняются, и она сосредотачивается на мне.
— Поговори со мной, Лина. Что происходит? — Я шепчу ей.
— Я не могу этого сделать! Я не могу. Я не могу, — говорит она, несколько раз качая головой.
Я киваю ей, показывая, что понимаю, хотя на самом деле это не так. Она явно из-за чего-то злится и вымещает этот гнев на всем, что находится поблизости. Я никогда раньше не видел ее такой расстроенной, и очевидно, что ей нужно выплеснуть немного эмоций.
Взяв ее за руку, я тащу ее к двери.
— Пойдем со мной, — говорю ей.
Она упирается каблуками и вырывает свою руку из моей.
— Куда мы идем? — Спрашивает она осторожно.
Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. Я вижу страх в ее глазах, и мне ненавистно, что кто-то вложил его туда.
— Ты мне доверяешь? — Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.
Черт, а что, если она скажет "нет"? Но я испытываю огромное облегчение, когда она утвердительно кивает.
— Ладно. Тогда следуй за мной.
Я выхожу из комнаты первый, и мне приятно, когда я слышу, как она наступает мне на пятки. Я веду ее через территорию особняка туда, где находится тренажерный зал.
К счастью, в это время дня здесь никого нет, так что мы здесь одни. Когда за нами закрывается дверь, я объясняю: — Я не сказал тебе, когда мы были здесь в первый раз, но эта комната звуконепроницаема. Так что, если тебе нужно кричать, брыкаться и визжать, ты можешь сделать все это здесь.
Она выгибает белокурую бровь, глядя на меня.
— Ты не можешь просто держать свои эмоции взаперти, Лина. В конце концов, давление становится слишком сильным. К счастью, я знаю, как тебе найти выход. Я собираюсь позволить тебе направить свой гнев на что-нибудь позитивное.
 
Я веду ее в сторону спортзала, где беру рулон спортивной ленты.
— Дай мне руку, — говорю я.
Она колеблется, но только на секунду, прежде чем протянуть ко мне руку. Я начинаю обматывать ее кисть и запястье спортивной лентой, то же самое проделываю со второй рукой. Затем надеваю ей на руки поверх ленты две боксерские перчатки.
— Все готово.
Веду ее к длинной тяжелой боксерской груше, висящей в углу комнаты, встаю за ней и говорю ей: — Хорошо, начинай бить.
Лина наносит хук справа, затем слева. Я вижу напряжение в ее мышцах и знаю, что она не отпускает. По крайней мере, пока.
— Ты можешь представить, что в этой груше тот, на ком ты хочешь выместить свой гнев, — напоминаю я ей.
Затем, вместо изящных ударов, которые она наносила раньше, ее кулаки становятся оружием. Удары становятся все сильнее и сильнее, пока все, что вы можете услышать во всем зале, — это то, как она бьет кулаком по груше.
Это моя девушка.
Она кричит, набрасываясь на грушу, и я просто знаю, что она представляет Константина. У нее никогда раньше не было возможности выместить на нем свой гнев, и освобождение, которое она чувствует, вероятно, является катарсисом.
Она наносит еще несколько прямых, более сильных ударов, пока не отшатывается, тяжело дыша.
— Как себя чувствуешь? Спрашиваю я ее.
— Хорошо. Это приятно, — говорит она с дрожащим вздохом. — Я хочу продолжать.
Я отступаю и позволяю ей вымещать свой гнев на неодушевленном предмете, пока она не устает слишком сильно, чтобы продолжать. Когда она наконец заканчивает, я сажаю ее на скамейку, и снимаю перчатки, разматываю ленту, обмотавшую ее руки. Я осматриваю их на предмет повреждений, но не вижу на них никаких отметин.
— Ты можешь приходить сюда и делать это в любое время, когда захочешь, — говорю я ей, встречаясь с ней взглядом. — Но забинтовывай руки и надевай перчатки. Иначе ты действительно можешь пораниться.
Она кивает мне, но не говорит ни слова.
— Ты хочешь поговорить о том, что произошло ранее с учителем? — Мягко спрашиваю я.
Лина прикусывает нижнюю губу.
— Я проходила вступительный тест, чтобы понять, сколько работы мне нужно проделать, прежде чем пытаться получить аттестат.
Она хмурится и говорит мне: — Я едва смогла ответить на десять вопросов, прежде чем они стали слишком сложными.
Я хочу сказать, что помогу ей учиться, что мы справимся с этим, но держу рот на замке. Прямо сейчас ей не нужны мои заверения. Прямо сейчас ей нужно выплеснуть все свои чувства.
— Думаю, я только что осознала, как много из моей жизни Константин и моя мать украли. У меня никогда не было обычного детства. Я никогда не испытывала того, что обычно случается с подростками.
Она поднимает на меня взгляд, ее сине-зеленые глаза встречаются с моими.
— Единственный раз, когда я чувствовала себя нормально и в безопасности, это когда жила здесь с тобой и твоей семьей. Но это было так недолго. — Ее голос замолкает, а глаза становятся грустными.
— К черту вступительный тест, — говорю я, за что получаю легкую улыбку. Черт возьми, эта легкая усмешка может осветить весь мой мир в одно мгновение. — Мы можем начинать заниматься каждую ночь, если ты хочешь. Мы будем изучать все и вся. И после того, как ты почувствуешь себя более комфортно, ты сможешь снова пройти тест. Хорошо?
— Хорошо, — говорит она, ее улыбка становится шире. — Не мог бы ты помочь мне с математикой? — Спрашивает она, и я могу сказать, что она смущена этим вопросом.
— Конечно! В школе у меня были одни пятерки по математике. Математика дается легко, если я твой учитель, — говорю я ей, подмигивая. Она тихо хихикает, и не могу поверить, что сегодня она вызвала у меня улыбку и смех.
Прогресс.