Шпионаж и любовь

Еще подростком знатный, блестящий и непредсказуемый Ежи Миколай Ордон Гижицкий бросил школу после того, как стал свидетелем жестокого убийства казаками другого студента, испытавшего самодельную бомбу в лесу, за чертой города. Ежи вырос угрюмым и страстным молодым человеком, склонным к вспышкам ярости. Богатый отец не захотел, чтобы сын учился в Париже, молодой человек провалил экзамены на инженерных курсах и на пароходе отправился в Америку. Там путешествовал из штата в штат, работал ковбоем, траппером, золотоискателем, шофером Дж. Д. Рокфеллера, а когда все это ему надоело, даже некоторое время искал удачи в Голливуде. Несмотря на избыток личного тщеславия, Ежи не был обременен тягостным чувством семейного наследия, от которого страдала Кристина. В какой-то момент он благополучно продал золотой фамильный перстень с гербовым крестом, чтобы оплатить железнодорожный билет для друга. Его влекли по жизни жажда приключений и стремление к самосовершенствованию.
  
Талантливый лингвист и коммуникабельный человек, к 1920-м годам, когда ему перевалило за тридцать, Ежи нашел солидное место секретаря в только что открывшейся польской дипломатической миссии в Вашингтоне и почувствовал вкус к интригам. Позднее он рассказывал: «Деятельность нашей миссии не была для меня секретом. Я был единственным человеком, располагавшим ключом от сейфа, где мы хранили шифровальную книгу» [9]. Ежи завязал теплые отношения в польских дипломатических кругах, но после нескольких лет конспирации и регулярных теннисных матчей с послом, князем Казимиром Любомирским, он оставил службу, чтобы посетить Нью-Йорк и Лондон. Там он присоединился к команде, готовившейся к первому в истории участию польской сборной в Олимпийских играх. В 1924 году он, с огромным национальным флагом в руках, возглавил шествие польских атлетов на парижском олимпийском стадионе. В следующем году он принял участие в экспедиции в Западную Африку в качестве секретаря и фотографа польского путешественника Антона Оссендовского. Эта поездка зажгла в его сердце любовь к Африке, которая в дальнейшем привела к написанию ряда книг. Ежи внес свой вклад в борьбу за сохранение популяции слонов и лечение малярии, а затем решил, что устал от сафари. В 1932 году он вернулся в Польшу.
Однако Польша его разочаровала. Прошло десять лет после окончания героической войны с Россией, последовавшей за Первой мировой, но мир маршала Пилсудского не принес ни экономической стабильности, ни социальных улучшений, на которые рассчитывал Ежи, как и многие другие поляки. Будучи естественным врагом конформности, он стал критиковать лидеров страны, подружился на некоторое время с генералом Сикорским, который был крайне непопулярен среди политической элиты с момента переворота, мая 1926 года; Ежи считал, что с генералом «плохо обходятся» [10]. Между партиями в теннис и сопровождением дочери Сикорского Зофьи на уроки верховой езды мужчины обсуждали будущее страны и свою предполагаемую роль. Несмотря на эту дружбу, Ежи нашел Варшаву «нормальной, скучной… лишенной возбуждения и эмоциональных элементов». Вскоре он снова отправился в путь, на этот раз в Закопане, в «любимые Татры» [11].
Ежи был неплохо знаком с Карпатами, он провел там несколько месяцев на лыжных курортах вместе с матерью и тремя сестрами, когда еще учился на инженерных курсах. Теперь он был намерен улучшить навыки лыжника, гулять пешком, писать и общаться с великими и приятными людьми, собиравшимися в Закопане. Ежи располагал собственными средствами, но все же не смог устоять перед соблазном и откликнулся на приглашение польского Министерства иностранных дел занять место консула в Эфиопии, где провел следующие десять месяцев, присылая тайные отчеты о возможностях польского колониализма на основе изучения итальянского опыта [17]. После короткого пребывания в Риме, где он добавил еще один язык к своей лингвистической коллекции и познакомился с местным деловым, дипломатическим обществом и представителями разведки, Ежи вернулся в Польшу [12]. Хотя он так и не завел постоянный дом, Закопане оставалось для Ежи основной базой вплоть до начала Второй мировой войны.
«Там я постоянно общался с графиней Кристиной Скарбек, – позднее писал Ежи в своих мемуарах, – отличная наездница, великолепная лыжница и самая бесстрашная личность, которую я только встречал – включая и мужчин, и женщин» [13]. В те времена деревянные лыжи с кожаными петлями для ног весили целую тонну и без стальных краев могли скользить неконтролируемо, особенно по льду. Рассказывали, что однажды Кристина потеряла контроль над лыжами во время опасного спуска, началась пурга, и ветер буквально «поднимал и сгибал деревья волнами, словно пшеницу в полях» [14]. Ежи было уже почти пятьдесят, он был метр восемьдесят ростом и силен, как бык.
Он сумел поймать и удержать ее. Согласно одной из версий, он использовал для этого лассо, как ковбой на американских равнинах, а потом отпаивал ее водкой, чтобы согреть и успокоить [15]. Как бы то ни было, несмотря на примерно двадцать лет разницы в возрасте, однажды поймав Кристину, Ежи не готов был ее отпустить.
Умный, финансово и эмоционально стабильный, обладающий хорошими связями, патриотичный, но не слишком политизированный, Ежи имел потребность и желание проводить жизнь, полную свободы и приключений. За предыдущие почти полвека он избегал любых обязательств: в учебе, работе, принадлежности к политической партии, алкоголе или отношениях. Еще молодым ковбоем он заявлял: «К счастью, на ранчо не было женщин, так что мы жили мирно и гармонично» [16]. Но Кристина была не только молода, спортивна и очень привлекательна, с красивыми ногами, отличной фигурой, осанкой и манерами: возможно, она была единственным человеком в Польше, еще менее домашним, чем Ежи. Он попался. Однако это было далеко не одностороннее увлечение. Ежи был единственным, кроме ее отца, кто оказался способен приручить Кристину, и позднее она называла его своим «Свенгали» [18] [17]. Как и граф Скарбек, Ежи был красивым, властным и популярным, жизнелюбивым и не из тех, кого легко переносить, но, в отличие от графа, он обладал интеллектом и любознательностью, а также пренебрегал условностями и не имел никаких предрассудков. «Мы нравились друг другу и, несмотря на довольно значительную разницу в возрасте, стали любовниками, – попросту рассказывал Ежи. – Затем мы поженились» [18]. На самом деле Кристина не выходила замуж за Ежи до ноября 1938 года; они обвенчались в варшавской евангелической церкви, и к тому времени их отношения уже устоялись [19].
Кристина и Ежи составили харизматичную пару, и до, и после свадьбы они были регулярными гостями вечеринок в Закопане, где появлялся широкий круг лиц, включая благовоспитанных молодых женщин из «хороших семей», которых волновала возможность оказаться среди писателей, журналистов и политиков. Когда у Ежи было хорошее настроение, уверенность Кристины взлетала вверх, и она легко завоевывала любую аудиторию. А когда он был мрачен или раздражителен, или попросту когда она сама уставала, Кристина могла эффектно удалиться, со временем это превратилось в удобную привычку исчезать через несколько мгновений после того, как привлекла всеобщее внимание.
Оба вели беспокойную жизнь, и, устав от Закопане, Ежи и Кристина путешествовали по Польше, посещали приемы и пресс-клубы в Варшаве, Кракове и Чешине, где Ежи представлял ее писателям, художникам и дипломатам. Именно в то время впервые пошли слухи, что загадочная Кристина работает на британскую разведку. Потом они уехали в Европу, и Кристина использовала для зарубежного паспорта вызывающую фотографию, которую сделала для конкурса «Мисс Полония». После нескольких месяцев в Париже они проехали по Франции до Швейцарии, где Ежи сломал ключицу, и они задержались; он писал книги и посещал клубы, а Кристина совершенствовалась в лыжном спорте и французском языке, а также попробовала себя в журналистике. Скитальческий, но финансово благополучный образ жизни ее устраивал, она купалась в свободе. Домашняя рутина ей никогда не подходила. Она была счастлива, радовалась интеллектуальному международному окружению и не слишком прислушивалась к горячим аргументам Ежи о нарастании фашизма, за и против различных союзов Польши или приближении общеевропейского кризиса.