Шпионаж и любовь

Однако помимо любви к роскоши и глубокого почтения к социальному статусу молодожены имели мало общего. Дело не только в том, что Стефания была еврейкой; она была умной, хорошо образованной, разбиралась в европейской культуре, отличалась добрым сердцем и «все ее уважали и любили» [9]. Согласно одной истории, она позаботилась о дочери семейного повара, заказав для нее протез для ноги, когда обнаружила, что девушка прячется из страха, что ее родители могут потерять работу. Затем она наняла эту девушку, и та служила в доме много лет. Когда молодожены вернулись в Польшу, Стефания хотела жить в покое, читать романы и стихи, слушать музыку. Ее не слишком привлекала жизнь в сельском доме и охотничьи компании, равно как ей не нравились визиты Ежи в казино, но она не могла обрести надежное счастье с супругом, который, в сущности, не уважал ее и не прекращал интрижки с женщинами и после вступления в брак. Но пока внешние приличия соблюдались, а средства были доступны, Ежи не видел причин менять образ жизни ради кого-то другого.
  
По крайней мере, Стефания исполняла свои обязательства по брачному соглашению. Восстановив семейное состояние, в 1900 году она закрыла список, родив Скарбекам наследника. Однако Ежи был разочарован, так как сын Анджей не обладал его крепким сложением и жаждой жизни. Словно в насмешку над отцом, Анджей не любил верховую езду и предпочитал прятаться в материнских юбках, едва заслышав стук конских копыт; неизвестно, кто пугал его больше – лошадь или всадник. Лишь восемь лет спустя Стефания благополучно родила Кристину. Ее появление на свет вызвало мало интереса; Кристина росла хрупкой, но быстро стала проявлять решительный характер и силу воли, а также привязанность к властному, харизматичному отцу. Ежи считал, что Кристина, в отличие от сына, унаследует эффектную внешность Скарбеков. Он с удовольствием видел в дочери свое отражение, а потому уделял ей много внимания и называл ее своим «Счастьем» и «Звездочкой».
В начале 1912 года, когда Кристине исполнилось три года, Ежи купил другое поместье – Тшебница на лодзинских плоскогорьях, у истоков Вислы. Стефания упоминалась в документах как совладелица нового дома, так как двести тысяч рублей на покупку строения у знаменитого польского оперного певца были заимствованы из состояния Гольдфедеров. Дом в Тшебнице был выстроен в традиционном стиле из глазированного кирпича; он был длинным и низким, с колонным портиком, рядом с которым собаки хозяев приветствовали гостей, «их энергичные лапы оставляли следы песка на одежде» [10].
Строгие семейные комнаты с полированными паркетными полами, лепными потолками и французскими окнами обогревались огромной дровяной печью, отделанной расписным кафелем. Семейные портреты в золоченых рамах, некоторые из которых были украшены геральдическими коронами, украшали стены. Все было изысканным, но Кристина редко вглядывалась в глаза предков или сидела на стульях в стиле бидермайер, она рано научилась не рисковать даже ставить вазу с цветами на столик из Желязовой Воли, инкрустированный розовым деревом, над которым, согласно семейному преданию, ее прапрадед держал младенца Шопена во время приготовлений к крещению. Комнаты были залиты солнцем, свет казался зеленоватым, проходя сквозь кроны кленов, росших прямо перед окнами, а зимой пространство заполняли «лишенные тени отражения снега на лужайке»; это было святилище Стефании, которое не привлекало ее энергичную дочь [11]. Гораздо интереснее казались помещения для гостей, учителей, многочисленные кухни и кладовые, необходимые для поддержания жизни в поместье.
Дом окружали обширные сады, аккуратные лужайки, огражденные розами, цветущими вишнями, кленами и древними дубами, такими большими, что четверо мужчин не могли обхватить их стволы. Дальше начинались луга, а за ними выгулы, леса и фермерские поля с различными строениями, и все это принадлежало поместью. На самом деле поместье было столь велико, что включало даже три небольших деревни: Тшебница, Елица и двумя километрами дальше Бечковице – шпиль ее приходской церкви, возвышавшийся над плоским горизонтом, был виден от порога дома.
На протяжении нескольких лет Ежи играл роль землевладельца, собирал большие компании, устраивал охоты, ужины, приемы, приглашал двух братьев и сестру, дальних и богатых кузенов Скарбеков из Львова, а также друзей из общества. Он демонстрировал всем Кристину, сначала гордо поднимал темноволосую малышку к потолку или ставил ее на стол и просил спеть гостям. Позднее он с удовольствием наблюдал, как приезжие давились грубыми словами, внезапно обнаруживая присутствие юной особы, охотно кокетничавшей с гостями, а она следила за всеми исподтишка миндалевидными глазами. Они только «зубами скрипели», шутила позже Кристина [12].
Несмотря на все эти развлечения, Ежи вскоре стал тяготиться сельским уединением, а также и женой, занимавшей неоднозначное положение в обществе. Даже любовь к пылкой дочери Кристине не могла удержать его дома надолго, и поездки в имения друзей и в Варшаву становились все продолжительней. Но даже там он не мог полностью отстраниться от жены. В то время в Варшаве пели непристойную песенку: «Слушайте, граф, будьте осторожнее, чтобы не попасть в долги. Иначе попадешь в затруднение и заведешь жену, дочь еврея» [13]. Он стал много пить, а смех его звучал жестко. В детстве Кристина не понимала, почему люди смеются над папиными шутками по поводу семейных преданий о Шопене, имитируя еврейский выговор в польском, хотя ее бабушка и дедушка тоже говорят с таким акцентом и никто не находит это смешным. А когда друзья хвалили
Ежи как мастера «еврейских анекдотов», он мрачно парировал, что дорого заплатил за это знание. Стефания в ответ на все это ссылалась на мигрени и предпочитала уединение в комнатах наверху.
Кристина была слишком мала, чтобы понимать динамику отношений между ее родителями, но она все чаще раздражалась и негодовала из-за постоянно дурного настроения матери. Отец, напротив, казался сильным, красивым и чудесным. Всеми обожаемый и не уделяющий особого внимания окружающим, легко относящийся к жизни, для Кристины ее отец был воплощением романтического, отважного, яростно независимого духа Польши. Было так весело и увлекательно проводить время с Ежи, не то что со Стефанией, но у него вечно не хватало времени для дочери. Кристина питала к родителям сложные чувства, и формировавшаяся в ее сознании картина любви, верности и отваги тоже была весьма противоречивой.
Когда Ежи был в Тшебнице, детство Кристины становилось чудесным, привилегированным, заполненным вниманием отца, но при этом строилось все на тайной поддержке матери, которая одаривала дочь любовью и деньгами. Яркая, предприимчивая, невероятно уверенная в себе, она быстро обходила старшего по возрасту, но мягкого по нраву Анджея, перетягивая на себя отцовскую привязанность и восхищение, и ребенком она наслаждалась полной свободой. Летом она бродила по поместью от рассвета до заката, часами выслеживая оленя или другого зверя, собирала землянику или карабкалась на величественные дубы. Зимой она неслась на конных санях между заснеженными деревьями, а кучер правил стоя, крепко удерживая вожжи, или устраивалась в тепле в помещениях для слуг и слушала их истории. Иногда, например, когда завершался ежегодный ремонт упряжи, она получала подарок – хлыст или стек для верховой езды.
Игнорируя протесты Стефании, Ежи усадил Кристину на пони, едва девочка научилась ходить, он научил ее ездить верхом по-мужски. Также она научилась стрелять, использовать нож, управляться с животными. Во многом похожие, отец и дочь любили природу, разделяли страсть к собакам и лошадям, с которыми словно имели какую-то глубокую врожденную связь. Кристину редко видели без следующей по пятам гончей, даже – к ужасу матери – в доме.
  
Первые гонки, за которыми наблюдала Кристина, был «стипл-чейз» для такс, устроенный среди стриженых изгородей на лужайке ее тети. Ежи с энтузиазмом относился к разведению скаковых лошадей, которые брали призы на скачках в Варшаве, и вскоре Кристина уверенно мчалась на быстром пони – ее личной кобылке по кличке Лиза. Ей нравилось производить впечатление на отца, радовать его достижениями, она и сама гордилась ими. Во время одного из приемов Ежи повел гостей в поле позади конюшни и там обнаружил, что отсутствует его свирепый черный жеребец Сатана, который сбросил предыдущего жокея и сломал ему ноги. Конюх боялся, что коня похитили, но вскоре выяснилось, что и Кристина пропала. Ей было всего двенадцать, но она оседлала запретную лошадь и отправилась на верховую прогулку. Кристина считала, что есть вещи похуже, чем риск серьезной травмы: например, скука или опасность стать незаметной. Позднее она стала такой отличной наездницей, что один из младших друзей Ежи, полковник Бобинский, опустился до бесчестных трюков – вроде попытки отвлечь ее коня, выводя рядом кобылу, лишь бы девушка не помешала ему выиграть пари. Кристина лишь смеялась над ним. Отец с самого начала учил ее не доверять победе своей лошади, и она сочла это жестом доверия и гордости за нее, однако она легко относилась и к радостям и похвалам, и к замечаниям.