Каин и Авель

– Боевая рана? – спросила Анна сочувственно.
– Нет, это я свалился с лестницы через неделю после прибытия с Западного фронта, – ответил он, смеясь.
Это был один из тех обедов, которые были так редки в последнее время в жизни Анны, когда время текло счастливо и незаметно. Генри Осборн ответил на все пытливые вопросы Анны. Окончив Гарвард, он работал в своём родном Чикаго в фирме, занимавшейся управлением недвижимостью, но когда началась война, он не смог отказать в удовольствии задать трёпку немцам. У него была целая коллекция интересных рассказов о Старом Свете и о своей жизни там в качестве молодого лейтенанта, защищавшего честь Америки в Европе. Милли и Джон не могли припомнить случая, когда Анна так смеялась после смерти Ричарда, и они обменялись понимающими улыбками, когда Генри попросил разрешения отвезти её домой.
  
– И чем вы собираетесь заняться теперь, по прибытии в страну, достойную героев? – спросила Анна, когда Генри Осборн выруливал на своём «Штутце» на Чарльз-стрит.
– Пока не решил, – ответил он. – К счастью, у меня есть немного денег и мне некуда торопиться. Может быть, открою собственную фирму по торговле недвижимостью прямо тут, в Бостоне. Со времени Гарварда я чувствую себя в этом городе как дома.
– Так вы не вернётесь в Чикаго?
– Нет, ничто не заставит меня вернуться туда. Оба мои родителя умерли, а я – единственный ребёнок, так что могу начать всё заново в любом месте. Где ваш поворот?
– Первый направо, – сказала Анна.
– Вы живёте на Бикон-Хилл?
– Да, примерно через сто пятьдесят метров по правой стороне будет Красный дом на Луисбург-сквер.
Генри Осборн припарковал машину и проводил Анну до двери дома. Он пожелал ей доброй ночи и исчез после того, как Анна едва успела поблагодарить его. Она смотрела, как его автомобиль скользил вниз по Бикон-Хилл, уже зная, что хочет видеть его снова. Она была рада – хотя и не очень удивлена, – когда он позвонил ей по телефону на следующее утро.
– Бостонский симфонический оркестр, Моцарт и этот зажигательный новомодный Малер, в следующий понедельник, – могу я рассчитывать на вашу компанию?
Анна даже немного растерялась от того, как сильно она ждала понедельника. Генри Осборн заехал за ней без опоздания, они довольно неуклюже обменялись рукопожатиями, и он согласился на виски с содовой.
– А, должно быть, приятно жить на Луисбург-сквер? Вы – счастливая.
– Да, наверно, да, хотя я никогда не задумывалась об этом. Я родилась и выросла на Коммонвелт-авеню, так что здесь мне кажется слишком тесно.
– Я думаю, что тоже куплю здесь дом, если вздумаю поселиться в Бостоне.
– Но они нечасто появляются на рынке, – сказала Анна. – Хотя, возможно, вам повезёт. Не пора ли нам? Я ненавижу опаздывать на концерты и наступать людям на ноги, пробираясь на своё место.
Генри посмотрел на часы.
– Да, согласен, нехорошо входить в зал после дирижёра, но вам не придётся беспокоиться по поводу ничьих ног, кроме моих: наши места у прохода.
Каскады торжественной музыки сделали естественным движение Генри, когда он взял Анну под руку, входя в зал. Единственным человеком, кто держал её так после смерти Ричарда, был Уильям, да и то только после долгих уговоров матери: он считал это девчачьей манерой. И опять часы полетели незаметно для Анны: было ли это вызвано превосходной кухней «Ритца» после концерта или присутствием Генри? В этот раз он заставил её смеяться над рассказами о Гарварде и вскрикивать над его воспоминаниями о войне. Она прекрасно понимала, что выглядит моложе своих лет, но он прошёл в своей жизни такое, что она в его компании с удовольствием чувствовала себя молодой и неискушённой. Она рассказала ему о смерти мужа и немного всплакнула. Он взял её за руку, и она с заметной гордостью и любовью рассказала ему о сыне. Он сказал, что всегда хотел иметь сына. Генри редко упоминал о Чикаго и о жизни в собственном доме, но Анна была уверена, что он скучает по своей семье. Когда в тот вечер он отвёз её домой, то ненадолго остался, чтобы выпить глоток спиртного, потом нежно поцеловал её в щёку и ушёл. Анна минуту за минутой перебирала ощущения от этого вечера, пока не уснула.
Во вторник они побывали в театре, в среду – в домике Анны на Кэйп Код, в четверг – кружились в танце под модные рэгтаймы «Медведь Гризли» и «Искушение». В пятницу они занимались шоппингом, а в субботу – любовью. После воскресенья они редко расставались. Милли и Джон Престоны были «необычайно рады», что их подбор пары для Анны оказался, наконец, удачным. Милли по всему Бостону рассказывала, что это она свела их вместе.
Когда тем же летом было объявлено о помолвке, то этому никто не удивился – кроме Уильяма. Он решительно невзлюбил Генри с того самого дня, когда Анна – со вполне обоснованными опасениями – представила их друг другу. Их первый диалог проходил в форме длинных тирад Генри, пытавшегося доказать, что хочет быть другом, и односложных ответов Уильяма, свидетельствующих, что он не хочет этого. Он так никогда и не изменил своего решения. Анна приписывала негодование своего сына понятному чувству ревности, ведь Уильям был центром её внимания с момента смерти мужа. Более того, вполне обоснованной была бы мысль Уильяма о том, что никто и никогда не может занять место его отца. Анна убедила Генри, что со временем Уильям пересилит своё недовольство.
Анна Каин стала миссис Генри Осборн в октябре того же года, когда с деревьев слетали жёлтые и красные листья, спустя десять с небольшим месяцев после того, как они встретились. Уильям притворился больным, чтобы не присутствовать на церемонии, и, не поддавшись на уговоры, остался в школе. Бабушки же пришли, но не смогли скрыть своего недовольства вторым браком Анны, особенно с человеком, выглядевшим так молодо. «Это не может не кончиться катастрофой», – сказала бабушка Каин.
Молодожёны на следующий день уплыли в Грецию и вернулись в Красный дом на Бикон-Хилл только во вторую неделю декабря, как раз к приезду Уильяма на рождественские каникулы. Уильям был шокирован тем, как внутреннее убранство дома было полностью изменено, теперь в нём не осталось и следа от его отца. После Рождества отношение Уильяма к приёмному отцу не смягчилось, несмотря на подаренный Генри новый велосипед; это Генри считал его подарком, Уильям же видел в нём взятку. Генри отнёсся к такому отпору с угрюмой покорностью, а Анну опечалили слишком скромные усилия её нового блестящего мужа по завоеванию любви её сына.
Уильям чувствовал себя неудобно в одном доме с незваным гостем и часто надолго исчезал среди дня. Когда мать спрашивала его, куда он идёт, то получала невнятный ответ или вообще никакого: ясно было только, что не к бабушкам. Когда закончились рождественские каникулы, Уильям был явно счастлив вернуться в школу, а Генри не выражал печали по поводу его отъезда. Только Анна переживала за обоих мужчин её жизни.
  
9
 
Один из солдат тыкал прикладом ружья в рёбра Владека. Он резко сел, посмотрел на могилы своей сестры, Леона и барона, но не пролил ни одной слезы, когда поворачивался к солдату.
– Я буду жить, ты не убьёшь меня, – сказал он по-польски. – Это мой дом, и ты – на моей земле.
Солдат плюнул Владеку в лицо и толкнул его назад к газону, на котором уже ждали слуги, одетые во что-то похожее на серые пижамы с номерами на спине. Владек при виде их пришёл в ужас, поняв, что теперь случится с ним. Солдат отвёл его к северному крылу замка и заставил встать на колени. Владек почувствовал, как лезвие царапает ему голову, и увидел, как на траву упал клок волос. Царапая его до крови, солдат десятью взмахами, будто он стриг овцу, закончил работу. Его голову обрили наголо и приказали надеть новую одежду – серую рубашку и брюки. Владеку удалось спрятать серебряный браслет, и он присоединился к слугам, построенным перед замком.
  
Они стояли на траве – без имён, одни номера, – и Владек услышал в отдалении странный звук, которого раньше никогда не слышал. Он повернул голову по направлению возможной угрозы. Сквозь огромные ворота проехала повозка на четырёх колёсах, но в неё не были запряжены лошади или волы. Пленники недоверчиво наблюдали за передвижением предмета. Когда безлошадная повозка остановилась, солдаты подогнали сопротивляющихся пленников к ней и заставили забраться в кузов. Затем повозка развернулась и поехала по дорожке к железным воротам. Никто не решился заговорить. Владек сидел у заднего борта и смотрел на свой замок до тех пор, пока мог видеть его готические башенки.