Медленный танец в чистилище

– Вы с Шадом сегодня придете на ужин? – спросила Мэгги, когда они с Гасом начали обход школы и принялись вытряхивать мусор и менять пакеты в урнах, стоявших в классах. Шад, четырнадцатилетний внук Гаса, жил вместе с дедом. Мать его вечно где-то пропадала, отца вообще никто не знал, и потому о благополучии Шадраха Джаспера обычно заботился Гас. Хотя его внук был тем еще сорванцом. – Тетя Айрин готовит лимонный пирог с безе. Она говорила, что это ваш любимый десерт. – Мэгги вскинула брови и вопросительно оглянулась на Гаса. Тот робко улыбнулся в ответ.
– Мы придем, мисс Маргарет. – И Гас в знак согласия кивнул головой. – Но нам сегодня нужно вымыть полы наверху, а я пока не закончил в спортзале. Шадрах сейчас моет вестибюль и коридоры второго этажа. Так что мы с ним закончим здесь, внизу, а вам придется поработать в коридорах на третьем.
Мэгги подавила стон и весело кивнула: жаловаться она не собиралась. И все же она терпеть не могла работать наверху в одиночестве. Ей все время казалось, что кто-то вот-вот выглянет из-за угла или подкрадется к ней сзади и утащит с собой. Спортзал был ужасно далеко, на первом этаже, и она знала, Гас в жизни не услышит ее криков, если что-то случится. Собственно, он вряд ли услышит ее, даже если она станет кричать в коридоре прямо за дверью спортзала. Оставшись один, старик всегда выключал свой слуховой аппарат: тот громко шипел и свистел, и эти звуки сводили Гаса с ума. Так что старый уборщик ничего бы не заподозрил, даже если бы все школьные коридоры заполонили вопящие привидения. Мэгги подумала было, что могла бы сегодня поработать в компании Шада, но потом решила, что Гасу виднее. Шад вечно болтал и заигрывал с ней, Мэгги в ответ на его старания хохотала, и в результате уборка оказывалась забытой.
Мэгги поднялась на третий этаж, вытащила из подсобки ведро и швабру, наполнила ведро горячей водой, подлила моющего раствора и двинулась в конец длинного коридора, что тянулся через все здание. По сторонам коридора блестели ровные ряды шкафчиков, принадлежавших ученикам выпускного класса; их дверцы были выкрашены поочередно то в черный, то в белый цвет. Если прищуриться и склонить голову набок, дверцы начинали походить на клавиши фортепьяно. Мэгги подметила, что ей для этого вовсе не нужно щуриться, и тут же вспомнила, что оставила свои очки в танцевальном зале, на усилителе. Ну уж нет, сейчас она туда не пойдет. Придется работать без очков. Мэгги понадеялась, что справится и без них.
Когда она проработала с полчаса, из динамика на стене послышалась музыка. Мэгги улыбнулась выбору Гаса. Всякий раз, когда она работала здесь, наверху, его, казалось, одолевала ностальгия по песням времен его молодости. Музыка отвлекала Мэгги, и она частенько бросала швабру и принималась танцевать посреди коридора. Вообще-то это случалось почти каждый вечер. Песни, которые выбирал Гас, звучали так, словно их ставили на школьной дискотеке пятидесятых.
Мэгги не знала точно, когда появилась песня «Большие огненные шары» [3], но с тех пор явно минуло много десятков лет. Правда, танцевать под нее было здорово. Мэгги прошлась туда и обратно по коридору со шваброй наперевес – ни дать ни взять Том Круз в «Рискованном бизнесе». Может, она сумеет уговорить девиц из танцевальной команды поставить ностальгический номер? Нет, вряд ли. Чаще всего танцовщицы из команды делали вид, что ее не существует. Они явно считали, что работать уборщицей неприлично, и потому верхом неприличия для них было то, что Мэгги танцевала с ними в одной команде. Мэгги испустила тяжелый вздох и приняла позу, достойную самого Элвиса. Послышалось финальное «Боже, господи, огненные шары!», и музыка стихла.
Мэгги привыкла быть паршивой овцой. Ее родители умерли, когда ей было всего десять лет, и с тех пор она кочевала по приемным семьям, нигде не задерживаясь больше чем на год. Единственной ее родственницей была двоюродная бабка, тетушка Айрин. Она очень хотела забрать к себе Мэгги. Зато Роджер Карлтон, муж тети Айрин, этого не хотел. Он запретил Айрин брать в дом осиротевшую десятилетнюю внучку. Семь долгих лет Мэгги скиталась по чужим семьям, обзаводилась друзьями и прощалась с ними, едва ее отправляли на новое место.
 
Мэгги научилась не привязываться к людям и довольствоваться собой. Она не озлобилась, но успела стать черствой. Она еще помнила, что значит любить и быть любимой, но за семь лет одиночества поняла, что такое жаждать любви, мечтать о ласке и никогда их не получать. Она узнала, каково это – быть для кого-то обузой или источником пропитания. Среди приемных родителей встречались прекрасные люди, но были и подлецы, которые брали детей, чтобы получить деньги, которые государство платило за их содержание… а порой и ради чего-нибудь похуже.
С тех пор как Мэгги перебралась к тетушке Айрин, жизнь ее наладилась. Айрин окружила ее любовью и была искренне счастлива, что внучатая племянница наконец-то живет с ней под одной крышей. Мэгги не сомневалась в ее привязанности. Дженис, мать Мэгги, в юности была очень близка со своей тетушкой Айрин. Мать Дженис, младшая сестра Айрин и бабушка Мэгги, прожила по соседству с Айрин всю жизнь. Она умерла от рака через пару лет после того, как мать Мэгги уехала учиться на восточное побережье. Тетя Айрин ужасно горевала по сестре и молила Дженис вернуться домой. Но к тому времени мама Мэгги уже повстречала Микки О’Бэннона, и молодой ирландец совершенно вскружил ей голову. Она не захотела его покинуть даже ради тетушки Айрин.
При мысли о родителях Мэгги печально улыбнулась. Они были замечательные. Ее отец мог танцевать бесконечно – казалось, он никогда не устает. Он хватал ее и кружил под свои любимые мелодии, так что ноги летали в воздухе. Ее мать, Дженис, танцовщицей не была, но энергии у нее тоже было хоть отбавляй. Они втроем обожали танцевать вместе. Мэгги задумалась над тем, что навело ее на эти воспоминания, и решила, что все дело в музыке. После «Больших огненных шаров» послышалась песня «Дым застилает глаза» [4]. Мэгги отбросила швабру и вся отдалась во власть чудесных звуков.
Танцам Мэгги не училась. У приемных семей нет денег на подобные развлечения. Но она всю жизнь смотрела, запоминала и повторяла, и теперь никто не поверил бы, что она никогда не занималась с преподавателем. Танцевать она любила больше всего на свете. Только бы Гас не вывернул сейчас из-за угла и не обнаружил, что она вовсе не моет полы в коридорах, а танцует, забыв обо всем. А если ее увидит Шад, то будет припоминать ей это до скончания века.
Мэгги кружилась и порхала по длинному коридору. Когда она танцевала, то чувствовала, что родители за ней наблюдают. Так что она танцевала для них. Песня близилась к напряженному финалу, и Мэгги закинула ногу назад, потянула вверх, выгнула спину, запрокинула голову и, прикрыв глаза, поймала ступню руками. А когда она вновь выпустила ногу и открыла глаза, то заметила, что посреди коридора, в полумраке, у шкафчиков, кто-то стоит. Мэгги вскрикнула и, не устояв на ногах, повалилась на гладкий, блестящий пол. Вмиг лишившись всей своей грации, она по-крабьи отползла к стенке, ударилась головой об открытую дверцу шкафчика.
– Черт! – вскрикнула Мэгги, потирая голову. Сердце неистово колотилось в такт боли, пульсировавшей в затылке. – Гас? Это вы? Я сейчас продолжу, обещаю. Я просто не могу устоять перед хорошей музыкой. И вообще, это вы сами во всем виноваты. – Мэгги нервно хихикнула и поднялась на ноги. – Гас?
С того места в коридоре, где Мэгги ТОЧНО видела какого-то человека, не донеслось ни единого звука. Щурясь и ругая себя за то, что забыла очки, Мэгги медленно двинулась в самую темную часть коридора. Может, это Шад прячется там и выжидает, а потом выпрыгнет на нее и испугает до полусмерти?
– Шад, я знаю, что ты хотел бы танцевать не хуже, чем я. Иди сюда! Я научу тебя парочке движений. – Мэгги и Шад вечно спорили о том, кто из них лучше танцует. Шад танцевать не умел, но компенсировал отсутствие таланта силой характера. – Ты что, шпионишь за мной? Хочешь подсмотреть, как я танцую? – Ответа не было. Шад не смог бы так долго молчать. Мэгги считала, что он просто физически не способен провести без движения и болтовни хотя бы десять секунд. Сердце у нее в груди забилось еще сильнее.