Злые игры. Книга 3
Потом она заснула долгим и глубоким сном; ей снилось что-то странное, почти мрачное; это были даже не сны, а какой-то сплошной лабиринт. В самом последнем из этих снов, пришедшем к ней уже под утро, она куда-то продиралась, с огромным трудом рвалась к свету, кругом было темно, страшно темно, она была в этой темноте совершенно одна, а Кендрик стоял где-то там, на свету; вокруг нее что-то происходило, в ушах звучали какие-то крики, и, по мере того как она медленно просыпалась, крики эти становились все громче; наконец она услышала, как кто-то выкрикивает ее имя, и тогда окончательно проснулась, выскочила из кровати и метнулась к окну: кричала Няня, высунувшись из соседнего окна, а внизу, под окнами, она увидела коляску, коляску Джорджа, та валялась на боку, под террасой; а вверх по лестнице, мертвенно-бледный, держа на руках ребенка и тоже выкрикивая ее имя, бежал Александр.
С ребенком все обошлось; в том месте на головке, которым он ударился, когда выпал из коляски, вскочила огромная шишка, но доктор Роджерс тщательно осмотрел его, потом отправил в Свиндон на рентген, и все оказалось в полном порядке: не было ни сотрясения мозга, вообще ничего. Наоборот, тот день в конечном счете превратился даже в праздник: у Джорджа прорезался первый зуб. Ближе к вечеру, в то время, когда обычно все пили чай, Георгина поила малыша яблочным соком и вдруг почувствовала под ложечкой что-то твердое, — она присмотрелась повнимательнее и увидела крошечный острый белый выступ. Этот зуб вселил во всех радость и успокоение, и после него день словно бы вернулся в нормальную колею. Когда Джорджа наконец уложили спать, а Кендрик и Георгина уселись в библиотеке, приходя в себя от пережитого утром потрясения, вошел Александр, закрыл за собой дверь, предложил им обоим бренди, и Георгина смогла наконец заставить себя попросить его рассказать во всех подробностях (потому что до сих пор всем было не до этого), что же произошло утром и что он сам тогда видел.
Александр ответил, что он возвращался от конюшен; одна из собак что-то вынюхивала на террасе.
— Она что-то учуяла под коляской, я не знаю что; может быть, Джордж уронил туда печенье или еще что-то, не знаю. Но, в общем, она туда сунулась и, должно быть, слегка подтолкнула коляску — я увидел, как коляска поехала, вначале очень медленно. Терраса, в общем-то, ровная, но ближе к концу есть небольшой наклон, а потом начинаются ступеньки. Все происходило как в каком-то кошмарном сне, медленно-медленно, в подобных случаях всегда кажется, что все происходит как в замедленном кино. Я бежал изо всех сил, но, естественно, не успел; только увидел, как коляска переворачивается и начинает катиться кубарем по ступеням. Это чудо, просто чудо, что с малышом ничего не случилось.
— Господи, а я в это время спала, — проговорила Георгина, — и с чего это я так разоспалась… — Она посмотрела на Кендрика и смутилась, сразу же и вспомнив все, что было ночью, и поняв, почему она спала так долго и так крепко. — Наверное, это Няня выставила туда коляску. Он ведь всегда там спит после того, как в десять утра его покормят. О боже!
— Да, — Александр немного замялся, — боюсь, что это, наверное, Няня.
— Папа, что ты хочешь сказать этим «боюсь»?
— Георгина, она… видишь ли, трудно об этом говорить и трудно это признавать, но боюсь, она все-таки стала уже слишком стара.
— Не понимаю. — Георгина удивленно смотрела на него.
— Дорогая, когда я подбежал к коляске, мне показалось — я очень боюсь ошибиться, но мне показалось, что она не была поставлена на тормоз. Няня забыла это сделать. На нее уже больше нельзя полагаться по-прежнему.
Глава 56
Александр, июль 1987
Не повезло ему на этот раз. Ужасно не повезло. Может быть, если бы он чуть помедленнее бежал, не так быстро добежал бы до коляски… но нет, ребенка из нее все равно выбросило, выбросило на мягкую землю…
Ну что ж, он пытался что-то сделать. И потерпел неудачу.
А ведь задумано было все так умно. Печенье под коляской; голодная собака, которую утром не покормили; отпущенный тормоз; и коляска была поставлена очень продуманно, направлена прямо на ступени. Няня спокойно сидела в детской, Георгина спала — спала после своего омерзительного поведения ночью, неужели она и в самом деле полагала, будто никто не слышал ее вопли, эти ужасные, животные вопли; вначале она прямо с лестничной площадки позвала Кендрика, разбудила его, а потом… потом…
Тот разговор с Мэри Роуз очень расстроил и растревожил его. Одна только мысль, что этот мальчишка будет жить тут, в Хартесте, с Георгиной, с этим ребенком… они все что, считают Хартест гостиницей или чем-то таким, что можно разрезать на части и поделить между собой?! Он столько лет старался, выкладывался как мог, чтобы сохранить имение, сохранить его как единое целое, как свою собственность, сохранить для Макса, — а теперь эта кретинка спокойно предлагает поделить его, ставит имение на одну доску с каким-то банком! Это гнусно, оскорбительно. Ему от этого предложения стало просто физически плохо.
То, что он потерпел неудачу, все сильно осложняет; не стало бы ребенка, не было бы и вопроса о свадьбе. В таком случае Георгина уже не смогла бы пойти на этот брак. Может быть, ему стоило бы, он даже должен попытаться снова? Но нет, теперь надо какое-то время выждать, и подольше, значительно подольше. Но тогда может уже оказаться слишком поздно.
Глава 57
Макс, август — сентябрь 1987
Макс посмотрел в лицо полицейскому. Да, случай самый что ни на есть скверный: лицо у полицейского было молодое, бледное, надменное, слегка рябоватое.
— Доброе утро, сэр. Не могли бы вы мне сказать, сэр, с какой, по вашему мнению, скоростью вы ехали?
— Н-ну… — подумав, осторожно проговорил Макс, — боюсь, что немного быстрее, чем следовало бы, офицер. Извините.
— А как вам кажется, сэр, на сколько быстрее?
— Н-ну… может быть, миль на двадцать?
— Боюсь, что несколько быстрее, сэр. Мы зафиксировали, что скорость была между девяноста четырьмя и девяноста восемью. На протяжении достаточно долгого отрезка пути, сэр.
— О господи, — сказал Макс.
— Да, сэр. Разрешите взглянуть на ваши права, сэр?
Ну вот и нарвался, думал Макс, когда его наконец отпустили и он продолжил путь к Лондону уже на очень благоразумной и умеренной скорости в шестьдесят девять миль. Теперь с него сдерут огромнейший штраф. Да еще кучу денег придется потратить на оплату судебных издержек. Пожалуй, стоит ему избавиться от этого «порше». Полиция их специально выслеживает. Да и вообще, как могла ему прийти в голову такая глупейшая мысль: остаться ночевать в Хартесте, а потом попытаться проскочить в город пораньше, еще до утренних пробок. Одному Богу известно, для чего он это сделал. Ну, Богу, может быть, и вправду известно, но сам он этого сейчас совершенно не понимает. Просто в тот момент, когда принимал это решение, он не подумал как следует. И он знает, почему так случилось. Он был встревожен. Серьезно, глубоко, до потери сна встревожен. По поводу слишком многих вещей одновременно.
* * *
Отчасти его беспокоили дела в «Прэгерсе». Ну, правда, из всего, что его тревожило, эта проблема стояла далеко не на первом месте. По шкале от одного до десяти ее можно было бы обозначить как пятую. Но в банке было сейчас трудно, скверно, атмосфера там становилась все более неприятной. На деятельности оперативного отдела это почти никак не сказывалось, зато ужасно плохо отражалось на Шарлотте. Ее непосредственный начальник, который ей нравился, оказался вынужден уйти с работы; самой ей становилось работать все труднее, — а еще этот гнусный клещ Фредди постоянно дышал ей в затылок. Хотя, в общем-то, от всех этих проблем не свихнешься, они не из числа тех, что грызут постоянно, ежеминутно, выедают душу. Совсем не то, что проблема Кендрика и Георгины и эта идиотская чушь насчет того, чтобы Кендрик жил в Хартесте. Конечно, это не больше чем сумасшедшая идея, которая могла возникнуть только в вывернутых мозгах этой чокнутой бабы; да и сам Кендрик пока еще в обычной своей манере выпендривается с умным видом: дескать, он еще, видите ли, не разобрался и не знает, хочет он жениться на Георгине или нет. Господи, на месте Георгины врезал бы он этому Кендрику как следует, и побольнее. Она, бедняжка, загибается у них у всех на глазах от любви и от своих переживаний, возится совсем одна с этим ребенком, а Кендрику не хватает элементарного чувства приличия принять хоть какое-то решение. И она еще пытается его защищать; даже вчера вечером в разговоре с Максом со слезами на глазах старалась что-то объяснить. Макс часто задавал себе вопрос, удалось ли Георгине прожить хотя бы сутки без того, чтобы не поплакать.