Новый Вавилон
Лилио затянул паузу, и Асима Маждалави успела вклиниться с вопросом:
— А вы? Что об этом думаете лично вы? Зачем вы здесь? Что вы хотите сказать нам?
Де Кастро улыбнулся.
— Сказать? Я журналист и хочу выслушать вас. Я могу одно — информировать. Я добрался сюда с большим трудом ради нашей встречи и разговора. Если позволите, я расскажу миру о вашем существовании.
— Всемирный конгресс не позволит! — фыркнула Асима.
— Мне, конечно, попробуют помешать, как и всегда. Правда, до сих пор у них не очень-то получалось.
Клео не понравилась самодовольная улыбка Лилио, совершенно сейчас неуместная. На лице палестинки появилось скептическое выражение — очевидно, журналист не убедил и ее.
— Мне кажется, вы переоцениваете свои возможности, господин де Кастро. Хотите написать статью об изгоях? Великолепно! А дальше что? Сто других журналистов состряпают опровержение. Полагаете, что мы никогда не рассматривали подобную идею? Не хотели добраться до границы, уйти от патрулей и передать послание общественности? Защитить нашу честь? Некоторые из нас пытались, а толку? Возникли слухи, которые никого не взволновали. Земляне захлебываются информацией. Каждый час на Экклесии появляется новый вопрос, способный заставить планету вращаться в обратную сторону. Чтобы встряхнуть, расшевелить общественное мнение, требуются куда более зрелищные действия. Мы знаем, какие именно, но терроризм — не наш путь.
Аудитория зааплодировала. Клео не могла не восхититься верности изгоев своим принципам.
— У меня есть предложение! — выкрикнул Лилио, перекрывая шум. — Есть способ донести до мира ваши требования. Устройте акцию — яркую, но мирную. А я сделаю о ней эксклюзивный репортаж.
Лилио замолчал, дав аудитории время осмыслить слова, потом сбросил с плеча рюкзак, открыл его, сунул внутрь руку и вскинул ее вверх, держа в кулаке несколько телепортеров.
По залу побежал ропот.
Всем, конечно же, был знаком этот ненавистный предмет. Которого были лишены только изгои.
Клео тоже не могла отвести взгляд от охапки телепортеров, Лилио походил на уличного торговца. У нее замерло сердце. Журналист ничего не оставил на волю случая и в деталях продумал свой план, как только узнал о существовании изгоев и обнаружил подпольные гаджеты в тайнике Тане Прао. И этот план был… совершенно безумен!
— У меня при себе сотни телепортеров, — продолжил Лилио, — и все они анонимны. Если вы пересечете границу Казахстана верхом, на велосипеде или пешком, дальше сможете перенестись в любое место, и никто не успеет помешать вам! — Журналист посмотрел на Асиму Маждалави, обвел взглядом сидевших в первом ряду каменного амфитеатра. — В Иерусалим, на эспланаду у храма, на Кипр, к линии Аттилы, к Марокканской стене, в Ирак, на стену цитадели Эрбиль или в Лхасу, к дворцу Потала.
Клео показалось, что Лилио запомнил, какие народы представляли мужчины и женщины, произносившие клятвы.
— Прежде чем ВОП отреагирует, вы водрузите флаг вашего народа в любом памятном месте и провозгласите любое послание на родном языке. Будете петь, молиться, танцевать, дадите задержать себя, а я буду во всех местах сразу, чтобы фотографировать, снимать на камеру и передавать материалы в «Индепендьенте Планет».
Лица людей выражали изумление. Некоторые изгои с трудом сдерживали слезы. Правду ли говорит этот журналист? Неужели, просто нажав на кнопку, можно вернуться на родину, куда они не надеялись попасть?
— Это справедливая сделка, — продолжал Лилио. — Я даю вам трибуну, заручившись обещанием ненасильственного протеста, вас услышит весь мир, а я буду единственным представителем средств масс-медиа.
Журналист замолчал. Никто не задал вопроса, люди перешептывались, обсуждали.
Асима Маждалави объявила, что закрывает заседание на тридцать минут и делегаты могут все обдумать и обсудить, после чего Международная ассамблея свободных народов проголосует за или против предложения Лилио де Кастро.
«Проголосует?» — изумилась Клео.
Она смотрела на радостные лица изгоев. Люди не обдумывали предложение Лилио, не спрашивали себя, стоит ли его принять, — нет, все обсуждали, к какому памятнику телепортируются, какую акцию устроят, какие слова произнесут и во что оденутся. Чудо, журналист подарил им чудо!
Никогда еще Лилио не был так популярен.
Никогда Клео не чувствовала к нему отвращения сильнее.
— Подождите! — Никто, даже Асима Маждалави, Лилио или Клео, не обратили внимания на ковыляющего к трибуне старика. — Не торопитесь, дорогие коллеги. У меня есть другое предложение. Я могу высказаться, госпожа делегат?
Асима молча смотрела на человека со светлыми глазами, буквально излучавшего властность и силу.
— Прошу вас, — наконец сказала палестинка. — Вы имеете право голоса, как и любой из нас. Мы слушаем, Оссиан.
Оссиан оперся на трость, пытаясь отдышаться, и вдруг заговорил голосом столь повелительным, что мгновенно наэлектризовал аудиторию.
— До чего же вы наивны!
Воцарилась полная тишина.
— Надеетесь изменить мир с помощью лозунгов на растяжках, вывесив их на одной из башен Кремля или на Доме народных собраний в Пекине. А напишете вы их, конечно, на языках, которые все давно забыли! Вы верите, что измените мир песнями и слоганами, водружением флагов, давно утративших смысл и превратившихся в цветные лоскуты, вы надеетесь взять штурмом мавзолеи, церкви, погосты и королевские дворцы, превращенные в туристические объекты и ежедневно оскверняемые тысячами невежд. Так вы рассчитываете изменить мир? Но вы только потешите свою гордыню и потрафите жалкой ностальгии, а новый мир продолжит торжествовать, еще более могущественный, чем прежде, потому что ваша акция обернется фольклорной безделицей, водевилем мажореток, нелепым танцем дикарей. Мир будет потешаться, хохотать и — хуже того — аплодировать. Но ничего не изменится! Вы наивны и неумны, раз ничему не научились у наших предков, не осознали историю минувших столетий. Народ, нация, религия могут добиться уважения, только сопротивляясь, иначе они обречены на исчезновение. Только страх заставляет человека, думающего иначе, чем вы, вступить в переговоры. Страх и сила! Скажем честно: они нас раздавили. ВОП, Всемирный конгресс и Немрод выиграли. Они — победители, у них вся власть! Они — львы, тигры и слоны, мы — мошкара.
Оссиан выдержал долгую паузу. Изгои молчали, их лица оставались бесстрастными. Они ждали.
— Ну так нападем же первыми! — вскричал Оссиан.
Он, конечно, надеялся услышать аплодисменты и одобрительные выкрики, но его робко поддержали лишь несколько человек.
— С начала времен и детства человечества революции творили не пацифисты, а боевые отряды! Зовите их как угодно — герильеро, моджахедами, резистантами или террористами, если достанет смелости! — но это единственный способ борьбы. Наносить все новые и новые удары в сердце врага и скрываться. Именно это я и предлагаю, братья и сестры апатриды! Завладеем телепортерами, ничего не прося и не обещая взамен этому чужаку, рассеемся и нанесем удар миру повсюду, где сумеем. Только смерть и террор изменят общественное мнение.
Оссиан замолчал. Несколько десятков человек вскочили и зааплодировали. Клео била дрожь. Этот человек безумен. Какой же Лилио идиот! Он затеял игру с огнем, предложив изгоям телепортеры.
Оссиан перехватил поудобнее рукоять палки и протянул левую руку к журналисту, стоявшему метрах в десяти от него. Жест его не оставлял никаких сомнений: тот должен был отдать старцу приборы. Лилио выдержал его взгляд, но не шевельнулся.
На лице Оссиана появилась презрительная гримаса.
— Не будьте смешны, господин де Кастро. Нам не требуется ваше разрешение, чтобы взять оружие, которое вы столь любезно захватили с собой. Мы вам ничего не должны. Мы не собираемся играть в вашей пьесе, чтобы принести вам славу. Можете последовать за нами и снимать сколько захотите. Мы вас не разочаруем — устроим спектакль, который вы наверняка оцените. Будет кровь, много крови. Вы получите вожделенную сенсацию.