Искусство и наука
Затем мы переходим к науке, называемой анатомией, которая сообщает нам, между прочим, что у Шекспира было семь шейных, двенадцать спинных и пять поясничных позвонков, что его предплечье имело широкий радиус вращения и что он отличался от других животных вида обезьян тем, что пальцы его рук были более приспособлены к нежному осязанию, а пальцы ног менее пригодны для обращения с самыми тонкими предметами.
Вслед за анатомией мы рассматриваем Шекспира с точки зрения зоологии и узнаем, каковы были цвет его глаз и волос, образ жизни, характер и пристрастие к браконьерству.
Этим оканчивается наше возможное знание внешних его свойств. Затем является наше знание идеальных предметов: чувств и духовных способностей, благодаря чему мы можем сказать, что Шекспир способен проявлять такие-то чувства и наклонности и сдерживать, и управлять ими в таких-то пределах. В заключение мы берем нашу богословскую науку и утверждаем, что он находился в сношении или в воображаемом сношении с таким-то и таким-то, высшим чем он, существом.
45. Теперь на всех этих последовательных ступенях научного описания мы видим, что искусство становится все могущественнее в своей помощи или передаче соответственно важности исследования. Для химии оно едва ли может что-нибудь сделать, разве отметить цвет или форму кристалла. Для анатомии оно может сделать несколько больше, а для зоологии почти все; в передаче же страсти и духовных сторон оно идет рука об руку с высшей наукой и в теологии оказывает более благородную помощь, чем даже словесная или литературная передача.
46. Рассматривая эту силу искусства, припомните, что теология искусства только за последнее время признана заслуживающей внимания: лорд Линдсей, лет тридцать тому назад, первый признал ее важное значение, и когда я, в 1845 году, приступил к изучению школ Тосканы, то его «Христианская мифология» была единственным руководством, которому я мог доверять. Даже в 1860 году мне пришлось в христианской науке защищать истинное значение Луини, этого пренебрегаемого ученика Леонардо да Винчи. Но только предполагая, а это с общего согласия я могу предположить, что «Тайная вечеря» Рафаэля, или его «Теология» (как эта картина реже, но вернее, называется), есть самое совершенное усилие, когда-либо сделанное для иллюстрации божественной науки, я подготовляю себе возможность впоследствии показать вам, что самые законченные усилия богословской литературы сравнительно с этим картинным объяснением выразили менее полно условия мудрой религиозной мысли и были более пагубно вовлечены в немудрую религиозную спекуляцию.
47. В эти высшие области исследования нам не предстоит еще вступить. Я в течение некоторого времени постараюсь только показать вам задачу скромного искусства, как слуги естественной истории и показателя, во‑первых, красоты созданий, подчиненных вашей собственной человеческой жизни, а затем истории этой жизни в прошлом, один из главных источников иллюстраций для которой находится в наиболее блестящей и по своему влиянию на характер наиболее практически могущественной отрасли искусства – в геральдике. В естественной истории я сперва намеревался начать с низших типов животных, но так как расширенные курсы дают мне возможность больше воспользоваться нашими образцами, то мы сразу перейдем к орнитологии, о значении которой для общей культуры я должен сделать несколько серьезных замечаний.
48. Может быть, в начале моей сегодняшней лекции вы подумали, что я слишком кратко коснулся искусств архитектуры и мимики. Но это не в силу моего неуважения к ним; и я должен действительно попросить вас тщательно отметить два или три пункта относительно тех искусств, образцы которых дают нам птицы в своих гнездах и в своем пении.
Ha днях, посетив одного орнитолога, коллекция птиц которого не имеет себе соперниц во всей Европе (являясь одновременно и памятником неустанной любви к науке и образцом самого нежного и терпеливого искусства), – Дж. Гулда, – я увидел у него гнездо самой обыкновенной английской птицы; и это гнездо, несмотря на его знакомство с искусными постройками, делаемыми птицами всего земного шара, не лишено было интереса и для него, а меня приводило в восторг и в удивление. Это было гнездо снегиря, насаженное на вилообразное разветвление молодого деревца и потому требовавшее более широкого основания. И вот птичка построила первый этаж своего гнезда из сухих стеблей цветка ломоноса и ни из чего больше. Эти стебельки она слегка переплела, оставив разветвленные головки все снаружи и образуя сложную выпуклую готическую фигуру, крайне изящную и причудливую, по-видимому устроенную как с торжествующим наслаждением в искусстве плетения корзинок, так и с определенной целью достигнуть формы орнамента.
49. Я опасаюсь, что мне незачем говорить вам, что у птицы нет никакой подобной цели. Я говорю, что опасаюсь, потому что мне гораздо больше хотелось бы ввести вас в заблуждение, приписывая низшим животным слишком много, чем слишком мало, ума. Но я предполагаю, что единственная ошибка, в которую вы при современных условиях естествознания склонны впасть, состоит в предположении, что снегирь есть просто механический агломерат нервных нитей, прикрытый перьями в силу хронической накожной сыпи и побуждаемый гальваническим стимулом к собиранию ломоноса.
50. Предполагая это, вы, повторяю, впали бы в гораздо большее и более постыдное заблуждение, чем если б приписали снегирю самое сознательное соперничество с самыми красивыми готическими рисунками Дж. Стрита. Птица обладает такой степенью эмоции, таким размером знаний и такою силою искусства, какие необходимы для ее счастья; она, вероятно, нашла, что стебли ломоноса более легки и гибки, чем все другие, какие она могла добыть, а вилообразное разветвление их вполне пригодно для сетчатого плетения. Она, естественно, расположила эти разветвления снаружи, потому что нуждалась в мягкой поверхности для основания или для дна гнезда; и красота результата зависела больше от цветов, чем от птицы.
51. Тем не менее я уверен, что если б вы видели гнездо, а тем более, если б вы присутствовали при постройке гнезда, то у вас явилось бы сильное желание выразить ваше удивление архитектору; и если Вордсворт или какая-нибудь другая простая и добрая личность могла желать даже из любви к маленькому цветочку:
Чтоб этой горе ведомы были маргаритки И красота их звездоподобной тени, отбрасываемойНа гладкую поверхность этого голого камня, —
то тем более вам захотелось бы сообщить вашу симпатию блестящему маленькому строителю гнезда и пояснить ему на основании принципов искусства, какую красивую вещицу он строит.
52. Разве вам никогда не случалось не быть в состоянии разъяснить некоторым из лучших и наиболее мудрых художников, какие красивые вещицы они делают, и разве вы при этом не замечали, что самое совершенство их искусства состоит в том, что они так мало знают об этом?
Случалось ли это с вами или нет, но уверяю вас, что это так. Величайшие художники, правда, иногда снисходят до научного обоснования, работают отчасти систематически над своими произведениями, подобно обыкновенным людям, и пользуются даже преимуществом больше, чем птицы, наслаждаться своими произведениями; но редко, заметьте, тем, что оно красиво сделано, а очень часто тем чувством, которое мы можем приписать и снегирю, а именно, сознанием, что вещь, сделанная ими красиво или безобразно, не могла быть иначе сделана; что они не могли иначе сделать ее, и благодарны за то, что она вышла не хуже. И, наверное, они в своих произведениях не находят того восторга, который доставляют другим.
53. Но, оставляя специальную наивность хороших художников в стороне, позвольте спросить вас, нельзя ли пожелать, чтоб это-го рода наивность была обща всему роду человеческому и чтобы все мы делали то человеческое дело, которое казалось бы существам, выше нас стоящим, гораздо лучше, чем нам самим. Почему бы наши гнезда не казались бы ангелам такими же интересными вещами, какими гнезда снегирей кажутся нам?