Штрафники

Задымил своей остяцкой трубкой, рассказал, что у Владимира Питиримовича отец из кержаков. Питирим-от... А мать - Аглая. Раскольники они. Бегуны. Живут на притоке Подкаменной Тунгуски. Бегун от бегуна километрах в ста, а то и более... А всё друг про друга знают. У кого сын родился, у кого - дочь. Когда время оженить, садятся мать с сыном в долбенку. Плывут смотреть невесту. 
  
Когда матрос вспомнил, как Владимир Питиримович явился к отцу, в голосе его звучали удивление и гордость: 
- Причалили мы на "дюральке". Владимир Питиримович. И нас несколько. Друзьяки... Хата выскоблена, по стенам фото на картонках, с надписями. Еще с первой войны. Или какой? - засомневался он, и я впервые подумал, что не только первая, но и последняя война далека от них так же, как пунические войны, и они свободны от нашего опыта. Все начинают сначала... А мы все задаем и задаем свои дурацкие вопросы: "...Доколе коршуну кружить, доколе матери тужить?.." 
- Да-да, слушаю, слушаю, - встрепенулся я. 
- ...Сам Питирим стар, однако. Ветром шатает. Вышел навстречь в сатиновой рубашке. Босой. Рад... Сын пригласил его на свадьбу. Тот ни слова в ответ. Только глазом как зыркнет... Показывает тогда отцу фотокарточку невестину. И тоже молча... Сразу ж видать - городская. Щек нет, кожа комар насквозь прокусит. Глаз вострый, птичий. И родителей ее показывает. Смело! Смело!.. Кержаку городская родня страшней сырого пороху... Питирим спросил про невестино имя и ногтем по столу как пристукнет. "Нелли, говорит, - только собак зовут..." Владимир Питиримович, вижу, стал снега белее. Постоял молча напротив отца, поклонился ему. Извините, говорит, что не так. И - из дому прочь. Навсегда... Нелли, правда, теперь Ниной зовет... 
До Туруханска тайга мертва. Плывут-плывут деревни-погосты. 
Владимир Питиримович сказал каким-то напряженным, озабоченным тоном, что до Красноярска осталось всего - ничего. Трое суток. И замолчал понуро. Словно в Красноярске ждала его неприятность. 
К утру вода поднялась еще более. Буи притопило. Некоторые тащило, клало на бок: клокотала, ярилась возле них вода. Казалось, вот-вот вырвет с корнем. 
- Бешеного быка выпусти, все переломает, - заметил рулевой, и от дверей рубки тотчас прозвучало восторженное: 
- На Волге такого нет! 
Медленно, словно нехотя, проплыла - южнее - намалеванная на скалистом обрыве маслом девица в городской юбчонке. Давний водомер. Для шкиперов на плотах и баржах, которые про эхолоты разве что слыхали. Владимир Питиримович вполголоса продекламировал оставшееся от дедов- прадедов, бегунов и охальников, их шкиперское присловье: 
Коли барыне по п... 
То баржи пройдут везде... 
Хоть и поднялась вода, Енисей - в отмелях, как в сухое лето. Фарватер петляет меж островами; то и дело слышится тенорок: 
- Дави белые! 
И рулевой прижимает корму к белым бакенам. 
- Пять градусов влево! Так держать! 
У Игарки отстал комар. Как ветром выдуло. Зато появились пауты. Таежные оводы. Тельце пчелиное. Только два хоботка. Жалят так, что лошадь в Туруханске, у дебаркадера, легла животом на пригашенный дождем костер, покаталась по земле, опаляя гриву. 
Таежные пауты бились о рубку почти до самого Красноярска. 
- Скоростные, гады, - процедил Владимир Питиримович сквозь зубы. Электроход настигают. - А взгляда от ветрового стекла не отрывал... 
Навстречу шли, мигая, самоходные баржи, одна за другой. С контейнерами, автомашинами, трубами для газопровода Мессояха- Норильск. Старинный, словно из прошлого века, красный буксир с огромной белой трубой тащил гигантский плот. На повороте плот с силой ударил по бакену. Тут только я понял, почему бакены с вмятинами. Избиты, как кувалдой. Ободраны. Протащи-ка по петлистому, кипящему, с круговоротами фарватеру плот длиной в полкилометра! 
- У буксиров обязательства: "За навигацию не сбить ни одного бакена", - едко заметил Владимир Питиримович. - Как видите... выполняют. А как иначе?.. Кто потащится без премиальных?.. Закрывай сплав?.. Вот и пишут им: выполнение по бакенам - 100% - Туфта , всю дорогу туфта... - И снова поднес к глазам артиллерийский бинокль. 
Едва различимые в темной воде, плыли навстречу топляки . Черные, огромные, как тараны, хлысты то вертело поодаль, то кидало на пароход. 
- Десять градусов влево! 
Успели. 
- Пять градусов вправо! 
По борту проплыли оторвавшиеся от плота стволы сибирской лиственницы, нацелясь на нас, как орудийные стволы... 
И опять отмели. Черные залысины давних пожаров. Зазеленевшие. 
- Архиерейская коса... Пономаревы камни... - роняет Владимир Питиримович. 
Похоже, тут мыкало горе строптивое православие... 
Владимир Питиримович подтверждает: 
- Было!.. Архиерей сосланный жил. Одичал вовсе. Почище Робинзона... Пятница какой-то объявился, за ним погоня была. Чтоб не нарушал, значит, стариковского покоя... - И тише: - Второе крещение на Руси, действительно. Только странное: отдельно священники, отдельно - паства. Селекция... - И поглядел вдаль как-то окаменело-горько. 
Горечь оставалась в его глазах даже тогда, когда он зачастил вдруг веселой скороговоркой: 
- Остров Тетка!.. Остров Дядька!.. Петькин камень!.. Отмель Ванька полощи мотню... 
И снова вполголоса, когда пошли названия-проклятия: 
- Речка Глотиха... Пристань Ворогово... Кулачество сюда сгружали. Как класс. С детьми. Они помнят добро. Помнят... Если в форменной фуражке, от парохода далеко не ходи... 
...На вечерней заре проплыла мимо добротная, с царских времен, казачья застава. Село-перехват. Бегунов стрелять... Черепичные крыши. "Дюральки" с навесными моторами. 
- Атаманово... Казачиновка, - ронял Владимир Питиримович. - Бывший страх... 
Над палубой захлопотали уже не только пауты. Синички. Синебрюшки. Точно в весну входили. 
Теплынь... 
То теплынь, то как прохватит! Губы синеют. 
Владимир Питиримович пригласил меня вечером поужинать с ними. Я попросил сменившегося рулевого показать мне буфет. Бутылку коньяка купить. Он провел меня по крутым трапам. В буфете первого класса - пусто. Прошагали через весь пароход, в ресторан второго класса. Официантки зевают. "Всё вылакали, - говорят. - Гороху хотите?" 
- Айда в третий класс! - сказал рулевой. - У меня там свояченица. - И, не оглядываясь, запрыгал козлом по крутизне окованных трапов. 
Я помедлил. Потоптался. И - кинулся за ним. "Была - не была..." 
Быстро прошел через шумный "амбар". Дым коромыслом. Карты шмякают с остервенением. Двое стриженых - голые. Один даже без трусов. Полотенцем прикрылся. На полотенце пароходный штамп. А то, похоже, и его б проиграл... 
Сидят на полке, как на полоке, в бане. Только что без веников. На меня даже глаз не подняли. Впрочем, один скользнул взглядом. Но как по бревну. 
И тут я впервые подумал: "А может, разыграл меня геолог?.. Видит, в городских ботиночках, руки белые - почему не плеснуть горяченького?.. 
На обратном пути я заставил себя задержаться возле солдат, спросил про брошенного мужа. Как он? 
- Дрыхнет, дитятко. Любовь свою доказал, и дрыхнет, - весело бросил кто-то, сдавая карты, а тот, с наколками на груди, добавил со своей верхотуры, пьяно, но миролюбиво: - Так ведь вроде как на свободу вырвался... 
На мостик я поднялся успокоенный. Ночью ставен не опускал. Утром проснулся радостный. Как в детстве, когда рад без причины... Только потом вспомнил, почему так легко на душе... В рубку не поднялся. Зачем надоедать?.. 
Побродил по палубе. Посидел. Нет, долго не посидишь. Над головой металлический репродуктор. 
  
Ощущение такое, что лупят пустым ведром по голове... Ушел от него подальше. 
Вода розовая. Тянет сладким запахом разнотравья. Рыбаки в брезентовых накидках на "дюральках" - все чаще и чаще. Когда пароход приближался, они заводили мотор и - в сторону. Один из рыбаков торопливо достал со дна лодки удочку и дважды, демонстративно, закинул крючок.