Космонавт. Том 2 (СИ)
Космонавт. Том 2
Глава 1
Двигатель гудел ровно, как часы. Я держал строй, четко следуя за Борисовым, чувствуя каждое движение его машины. Первые фигуры прошли идеально — взлет, сближение, виражи с креном ровно в тридцать градусов. На трибунах аплодировали, но я не отвлекался.
Пока всё шло, как по маслу.
Мы начали выполнение фигуры «зеркало» — Борисов шел впереди, я дублировал его маневры с точностью до метра. На третьем витке, когда мы развернулись против солнца, я вдруг почувствовал легкий, едва уловимый рывок.
Словно кто-то слегка дёрнул самолёт за хвост.
Я нахмурился, пробежал взглядом по приборам. Обороты в норме, давление масла стабильное, температура — в пределах допустимого. Всё в порядке.
Или нет?
На следующем вираже, когда я начал доворачивать, ручка управления вдруг стала тяжелее. Не критично, но ощутимо — будто в системе что-то сопротивлялось. Я сильнее нажал на педаль, парируя крен, и в этот момент услышал едва различимый скрежет где-то в глубине фюзеляжа.
Что за чёрт
— Громов, ты отстаёшь! — в шлемофоне раздался голос Борисова.
Я взглянул вперед — дистанция действительно увеличилась.
— Понял, исправляю, — бросил я.
Добавил оборотов, подтянулся. Но рули по-прежнему отвечали с какой-то странной задержкой.
«Такого быть не должно», — подумал я и проверил триммеры — всё в норме. Шасси убрано, закрылки на месте. Но что-то было не так.
— Борисов, у меня… — начал я, но тут же замолчал.
'Что докладывать? Никаких явных признаков поломки нет. Может, просто показалось?
Но когда мы пошли на следующий маневр — боевой разворот — я понял: не показалось.
При резком наборе высоты двигатель на секунду захлебнулся. Не заглох, нет — просто будто кто-то перекрыл ему воздух на долю секунды. А потом… я почувствовал запах горючего.
Я резко опустил нос, проверяя крыло. Никаких видимых повреждений, утечек нет. Но запах усиливался.
— Громов, что у тебя? — снова Борисов.
Я не ответил. Вместо этого перевел взгляд на приборную панель — температура масла росла. Медленно, но неуклонно. Стрелка уже была в желтой зоне.
«Это не просто случайность, — подумал я и сжал ручку управления, чувствуя, как самолёт стал чуть хуже слушаться. — Что-то не так с топливной системой. Но что?»
Мы вышли на финальный этап — проход над трибунами. Борисов дал сигнал, и мы синхронно снизились, пролетая над головами зрителей. В этот момент я почувствовал новый рывок. И на этот раз он был сильнее. Следом из-под капота повалил дым.
— Чёрт! — выругался я.
— Громов! — крикнул Борисов.
Я ответил не сразу — всё внимание было сконцентрировано на приборы. Давление масла падало. Температура зашкаливала.
— Отказ двигателя, — коротко бросил я Борисову.
Но почему? Мы же проверяли всё перед вылетом! Дым становился гуще. В кабину потянуло гарью.
— Громов, уходи на посадку! Немедленно! — скомандовал Борисов.
А то я сам не понимаю. Я резко сбросил газ, начал разворачиваться. Но самолёт вдруг клюнул носом — будто что-то заклинило в управлении.
«Прекрасно… Рули не слушаются», — мысленно проговорил я.
Я сильнее нажал на педаль, почувствовав сопротивление.
«Саботаж?» — продолжил я мысленный диалог с собой.
Мысль промелькнула на долю секунды, но я отбросил её. Сейчас не время строить догадки.
— Теряю управление! — коротко доложил я.
— Сбрасывай скорость, держи прямо! — в шлемофоне голос Борисова был резким, но спокойным.
Я перевёл взгляд на полосу. До неё ещё метров триста.
«Дотяну? — подумал я и сам же себе ответил: — А куда деваться? Дотянешь, Громов!»
Двигатель захлебывался, дым валил уже сплошной пеленой. Но самолёт ещё слушался.
Я сбросил обороты, выпустил закрылки. Шасси… Чё-о-орт… Шасси не выходит.
— Механизм заклинило! — сквозь зубы выругался я. — Придется садиться на брюхо.
На трибунах уже заметили проблему. Люди вскакивали с мест, показывали в мою сторону.
«Нельзя паниковать», — подумал я, мельком взглянув на суету, которая творилась на земле.
Я с силой потянул ручку, выравнивая самолёт. Дым резал глаза, но полосу я видел. Главное было не задеть ангары, потому что там были люди, а жертвы нам не нужны. Не в мою смену, как говорится.
Последние метры казались вечностью. Земля приближалась слишком быстро.
Удар.
Скрежет металла. Искры.
Я вжался в кресло, изо всех сил удерживая штурвал.
«Хоть бы не перевернуться», — подумал я, стискивая зубы.
Самолёт пронесся по бетону, оставляя за собой полосу искр, и наконец остановился.
В ушах звенящая тишина.
Затем в мир вернулись звуки: рёв пожарных машин, крики, бегущие ко мне люди.
Когда самолёт окончательно остановился, я резко дёрнул рычаг аварийного сброса фонаря. Тот со скрежетом откинулся, впуская в кабину едкий запах гари и выхлопов. Глаза слезились от дыма, но я всё же разглядел, что остановился почти у самого края лётного поля — в зоне аварийной посадки, метрах в двухстах от главных трибун.
— Фух, жив, — выдохнул я себе под нос.
Но когда я выбрался из кабины и оглянулся на свой Як, одна зудящая мысль не давала покоя: Это не случайность. Кто-то намеренно сделал так, чтобы я разбился. И теперь предстояло выяснить — кто.
Я завертел головой по сторонам. Трибуны в ДОСААФовском аэроклубе были устроены особым образом — высокие, с крутым подъёмом, как на стадионе. И даже с такого расстояния я мог различить лица.
Особенно одно.
Катя вскочила с места первой — её ярко-рыжий платок мелькнул, как сигнальный флажок. Она стояла, вцепившись в ограждение, и даже отсюда я видел, как дрожат её плечи.
А рядом… Мать.
Она не бросилась вперёд, не закричала. Она сидела неподвижно и слишком прямая. Лицо — как маска. Только побелевшие пальцы, вцепившиеся в край скамьи, выдавали, что она не каменная.
«Блин, мать зря испугалась…» — мелькнуло в голове.
Я хотел было помахать им, чтобы успокоить, но в этот момент ко мне прорвался Крутов, заслонив обзор. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было бледным, а в глазах читалось что-то непривычное — страх, что ли. Настоящий, неприкрытый командирской строгостью.
— Громов! — он схватил меня за плечи, резко осмотрел с головы до ног, будто проверяя, цел ли я. — Жив?
— Так точно, товарищ майор. — Я выпрямился, стараясь говорить чётко, хотя слова вырывались с хрипом, и отдал честь. — Самолет посадил. Жертв нет.
Крутов резко кивнул, сжал моё плечо, а затем и вовсе обнял так, что аж кости хрустнули.
«Чего это с ним?» — удивился я.
Затем Крутов отстранился от меня, заглянул в глаза и громко проговорил:
— Молодец, курсант! — И тут же рявкнул в сторону механиков: — Быстро осмотреть машину! Разобрать всё до винтика, но найти причину поломки!
В этот момент ко мне прорвался Борисов. Он буквально сбил меня с ног, обхватив так, что рёбра затрещали.
— Чёртов герой! — сказал он, похлопывая меня по спине. — Ты, блин, псих! — он дышал мне прямо в лицо, глаза бешеные. — Я думал, ты сейчас…
Борисов не договорил. Просто стиснул зубы и ещё раз встряхнул меня, будто проверяя, не мираж ли перед ним.
Если у меня до этого травм не было, то после всех этих медвежьих объятий они точно появятся. Я поморщился и с улыбкой сказал:
— Я в порядке, всё хорошо.
Потом подбежали механики во главе с дядей Петей.
— Сынок, двигатель, говоришь, забарахлил? — он уже лез в кабину, не дожидаясь ответа. — Щас посмотрим, сволочь…
Медики в белых халатах схватили меня под руки.
— Товарищ курсант, проходите на осмотр.
Я попытался вырваться:
— Да я в порядке!
— Курсант, не разговаривайте! — старший врач, суровый мужчина с седыми висками, тыкнул пальцем в сторону носилок. — Стандартная процедура после аварийной посадки. Шок, перегрузки, возможные внутренние травмы. Раздевайтесь.