Треск штанов (СИ)

— Таков канон!
— Он порочен! В него закралась ошибка. Видимо вместе с модой на евнухов.
— У ангела нет пола!
— Тогда скажи на милость, какого лешего в святцах имела ангелов этих бесполых числятся как мужские? А? Не слышу ответа. Ты еще скажи, что у Бога-отца пола нет. Что он еще и отец, и мать, и так далее и все в одном лице.
— Ох… — выдохнул патриарх.
Вступать в богословские споры с царевичем он крайне не любил. Слишком уж приземленной и в чем-то даже солдафонской была его аргументация. Не верная. Противная религиозной традиции. А поди — переубеди…
— Ну что ты на меня смотришь? Что?
— Осуждаю, Алексей Петрович. Всем сердцем.
— Так ты убеди меня. Убеди. А то осуждение пустое. Я в своих вкусах опираюсь на ранние римские иконы, которые, как ты знаешь, ищу и покупаю по всему миру. Всюду, где удается найти. И иконы, и картины какие, и мозаики мне срисовывают. И скульптуры везут. Да чтобы н позже иконоборчества, которое угробило исконную традицию.
— Дурь то! Вон — ты и орган в храм православный насильно насадил!
— Не насадил, а вернул! Ты сам видел документы, на которые я опирался. От эллинской традиции он пошел, не от латинской, а стало быть — наш.
— Но мы то не эллины!
— Мы — православные! А потому все, что ему не противоречит, вправе использовать. Без глупых обиняков, что, де, у католиков также. У них на храмах кресты ставят. И что? Нам от того отказываться? Ну а что? Логика та же! Или худе того — от самим храмов может отвернемся? Чтобы не как у католиков!
Патриарх промолчал, поджав губы.
Его раздражала безмерно тяга Алексея Петровича к ранневизантийскому искусству. Слишком уж оно диссонировало с поздним, на котором и основывался русский православный канон. В первую очередь склонностью к реалистичности, натуралистичности и гармоничности образов. В них было слишком мало духовности. Сакральности. Отчего, ежели делать все по его вкусу, храм окажется совершенно безнадежно испорчен. Просто потому, что образы все не по канону выйдут.
Вон — архангела Михаила Алексей желал видеть в облике крепкого, атлетически развитого мужчины с ухоженной бородой и реалистичным мечом в руке. И с мощными крыльями. И нарисованном так, чтобы как живой. Словно вот-вот со стены сойдет.
И так далее.
Петру на закидоны сына было плевать. Он вообще тяготел к протестантской традиции, в которой роспись храмов не подразумевалась. Поэтому хочет сын так — пускай так и будет. Ему без разницы.
А сын хотел.
И давил.
И еще скульптуры хотел. В лучших традициях Ренессанса, то есть реалистичные настолько, будто это замершее живое существо. Пусть и несколько гротескное.
Патриарх сопротивлялся.
Иерархи тоже.
Отчего затягивали выбор художников и тянули кота за разные места. Но царевич отступать и сдаваться был не намерен.
— Завтра же пришли мне эскизы. — холодно процедил он, видя настрой патриарха. — И по скульптуре. И по крытому атриуму.
— Ты все ж таки хочешь превратить храм в базилику⁉
— Я хочу, чтобы его западное крыло переходило в крытый двор. Чтобы на Рождество или Крещение здесь можно было собрать много людей.
— И получится базилика! Мало их по земле русской строят? Хотя бы главный храм страны по канону пусть будет.
— Я не понимаю, чего ты упираешься. А главное — зачем?
— Иерархи недовольны.
— Чем? Тем, что мы с отцом храмы в камне перестраиваем по всей стране в невероятном количестве?
— Что слишком вольно к традициям относишься!
— Ты мне поименно список предоставь. Всех, кто недоволен.
— Ты опять хочешь все решить насилием?
— Знаешь… — чуть подумав, произнес Алексей Петрович. — Я в свое время слышал эмпирическое правило. Назначая интенданта на должность, через три, край пять лет его можно вешать. А потом начинать расследование, чтобы понять — за что. Спокойно. Без зазрения совести, ибо совершенно точно будет за что его так сурово наказать.
— И к чему ты это мне рассказываешь?
— К чему? Хм. Вот был славный настоятель. Поднялся до епископа. И вместо дел, что ему положены, политикой решил заниматься. Как неловко получилось, не так ли? Может тут имеет места та же беда, что и с интендантами?
 
Патриарх промолчал, поджав губы.
— Ведь их недовольство связано с деньгами и только деньгами. Не так ли? Вот и передай им, что если не уймутся, то я введу славную традицию епископа каждые четыре года меня, выбирая нового из настоятеля какого. С запретом заниматься епископскую кафедру два срока подряд. А будут выступать — вообще введу правило, чтобы ее заниматься можно было лишь единожды в жизни. И патриаршее тоже… ведь он избирается из епископов, не так ли?
— Ты не сделаешь это, — тихо произнес патриарх, аж побледневший от такого заявления.
— Отчего же? Кто меня остановит? Да и, как по мне, славная традиция получится.
— Церковь восстанет.
— Я так понимаю, ты угрожаешь мне? — усмехнулся царевич.
— Нет. Просто предупреждаю.
— Если так случится, что церковь восстанет, то патриаршество вообще будет упразднено. За ненадобностью. Ты подумай об этом на досуге. — чуть улыбнувшись, произнес Алексей. — И мой отец давно этого жаждет, ибо устал от ваших выкрутасов. А я — это тот единственный человек, который стоит между вами и его обостренным желанием. Уразумел ли?
— Уразумел, — хмуро ответил патриарх.
— Завтра передай мне эскизы и списки недовольных. Пока их трогать не буду. Просто возьму на карандаш. Но если не уймутся или, упаси Господь, попытаются шалить их судьба будет печальной.
— Ты сделаешь из них мучеников.
— Можешь мне поверить на слово — я найду на них управу. И сделаю это так, чтобы церковь в веках стыдилась и стеснялась их имен. Ах. И будь так любезны, в течение месяца определится с художниками. Иначе я епископов с мастерком отправлю мозаику выкладывать. Всех, кто этот вопрос затягивает. И тебя тоже к делу пристрою. Будешь раствор им носить и кусочки цветного стекла.
Патриарх поиграл желваками.
И не говоря ни слова кивнул.
Серафима молчала, опасаясь влезать в такие беседы.
Алексей же похлопал иерарха по плечу и направился к карете. Боже… Как же он устал уже от этих аппаратных интриг церкви… кто бы не поднимался наверх — одно и тоже начинал. Политика, бизнес и спекуляции на традициях. У него уже три несгораемых шкафа с материалами скопилось…
— Все плохо? — тихо спросила жена, когда они сели в карету.
— Ты о чем?
— Мне казаться опасным слова патриарха.
— Пожалуй. Сегодня же займусь этим вопросом. Судя по всему, намеков они не понимают, равно как и хорошего отношения. Постоянно проверяют границы дозволенного.
— И что ты мочь? Их руках на сердце люди.
— А у меня рука на их яйцах. Или их близких. Вот выдержку из дел и составлю с самой грязью. Да передам им, чтобы было что перед сном почитать. И подумать.
— Что? Все?
— Большинство иерархов достаточно благоразумны и осторожны, чтобы на них лично ничего серьезного не было. Кроме всяких мелочей и финансов. А вот их родственники… там нередко такая грязь. Понимаешь, у многих голова начинает кружится из-за того, что их родич такое высокое положение занял. И те их нередко прикрывают. Хотя бы для того, чтобы на них тень не отбрасывали… Мда… Слаб человек…
Серафима хмыкнула, принимая ответ.
Алексей же стукнул по передней стенке кареты, и та тронулась.
Медленно.
Слишком медленно.
Он из-за этих, по его мнению, едва ползающих повозок совершенно никуда не успевал и тратил на поездку массу времени. Требовалось что-то с этом сделать. В конце концов паровой двигатель у него уже имелся и относительно массово употреблялся. А он все еще как мальчик на этих повозках ездит…
* * *
Александр Данилович отпил чая из кружки, запивая малую ложечку вишневого варения.
Ароматного.
Вкусного.
Однако аппетитный ужин не мог найти должны отклик в его сердце. С самого утра Меншикова не оставляло дурное предчувствие. Интуиция редко его подводила, отчего он тревожился все сильнее и сильнее. Но никак не мог найти причину… источник этого беспокойства.