Кризис добровольчества

Через несколько дней призванные получили винтовки и красные (цвет полка) околыши на фуражки. Они стали белозерцами.
Перед выступлением полка в сторону Киева многие мобилизованные просили разрешения побывать дома, проститься или взять те или иные вещи. Главным образом белье. Я считал бесцельным отказывать в подобных просьбах. Если кто надумал сбежать, тот все равно мог проделать это в любую ночь. Уроженцы окружных деревень, они имели прочные связи среди населения и, зная, что полк скоро уйдет, всегда имели возможность укрыться в потайных местах до отъезда полка. К тому же я мало интересовался теми солдатами, которые только и мечтали о том, чтобы сбежать.
  
Жители ближних деревень отпускались на ночь, в более отдаленные пункты — на сутки.
Объяснив командирам батальонов и рот свои соображения, я встретил с их стороны полное сочувствие. Они тоже понимали, что процесс наблюдаемого «очеловечивания» будет доверием лишь ускорен.
К общему нашему удивлению, почти все отпущенные вернулись обратно в полк. Сбежало не более двух десятков. Велико же было мое изумление, когда и эти «сбежавшие» догнали полк уже в пути. Исключительно личным почином они, не найдя полка на старом месте, куда-то ходили, кого-то расспрашивали, а главное, называли себя уже «белозерцами» и в конце концов добились своего: их отправили куда им было нужно. Эпизод, в сущности, незначительный, но чрезвычайно характерный.
Я умышленно задержался на подробностях этой мобилизации, дабы беспристрастным изложением фактов восстановить в памяти подлинные нравы и настроения того времени. Мобилизация эта была примечательна еще и потому, что до сих пор наши наборы происходили в губерниях с преобладающим малороссийским населением и мне впервые пришлось иметь дело с теми контингентами, которые все время находились лишь под большевистской властью и подвергались лишь большевистской обработке.
Когда мы подходили к Курской губернии, к границам Великороссии, нам представлялось, что нас встретит явно оболыиевиченное население. Как видно из приведенных мною фактов, опасения эти были неосновательными. Внешне замутившаяся народная душа в своей основе оставалась чистой и глубоко национальной. Несмотря на пережитое в 1917 году общерусское растление и на дальнейшие коммунистические опыты, деревня продолжала хранить инстинкт государственности. Мы являлись представителями этой государственности, и потому, за редким исключением, крестьянство обычно давало нам свои первоначальные симпатии и свою помощь.
Добровольческая армия наступала на Москву, воодушевленная самыми высокими патриотическими чувствами. В лице казачьих частей она имела верных соратников и борцов за общенациональное дело, ибо казаки в своей массе были прежде всего русскими людьми…
Во главе Вооруженных Сил Юга России находился вождь, чья кристальная честность не подлежит никакому оспариванию. Он мог, конечно, ошибаться, однако свои личные интересы ставил на последнее место и служил только своей Родине…
В распоряжении главного командования была обширная, богатейшая территория с 50-миллионным населением, со свободными сообщениями с заграницей. Англия и Франция признавали правительство генерала Деникина и оказывали ему известное нравственное и материальное содействие…
Воодушевлением, личным составом и тактической подготовкой Добровольческая армия неизмеримо превосходила большевиков…
И несмотря на эти и ряд других общеизвестных преимуществ, Добровольческая армия все же не заняла Москвы!
Зародившаяся на Дону и окрепшая на Кубани, Добровольческая армия в силу особых обстоятельств того времени принуждена была усвоить психологию и формы, резко отличавшие ее от прежней русской армии. Вновь образовавшаяся армия была ярко добровольческая, со всеми положительными и отрицательными особенностями этого понятия. Многовековой богатейший опыт императорской армии был забыт необыкновенно быстро. В итоге получилось сильнейшее искажение почти всех тактических и организационных принципов.
В силу особых условий в первый период своего существования Добровольческая армия не имела тыла в том виде, как он понимается военной наукой и практикой. База была всегда при себе. Затем, находясь как бы в гостях у кубанцев, добровольческое командование не считало себя признанным и полномочным разрешать вопросы административного устройства тех районов, какие освобождались от большевиков. Прочно освоив опыт первого периода, Добровольческая армия усвоила и равнодушное отношение к столь кардинальным вопросам, как правильная организация армейского тыла и занятых областей.
Вся совокупность совершаемых в первый период ошибок уравновешивалась, впрочем, малочисленностью армии и богатством Кубанской области. По мере же усиления армии и развития операций последствия ошибок проявлялись уже более резко.
Долгое пребывание главнокомандующего и его штаба в Екатеринодаре невольно обострило казачий вопрос. Как ни был сложен этот вопрос, однако представляется несомненным, что если бы армия заняла Москву, то в общероссийском масштабе он потерял бы и свою первоначальную остроту, и свою казавшуюся тогда непримиримость. Весьма вероятно, что если бы генерал Деникин не находился персонально в центре тех страстей, какие горели в то время на Кубани, он гораздо спокойнее и государственнее воспринимал бы все перипетии деятельности Рады. С высоты Московского Кремля многие события и деятели той эпохи представлялись бы совсем не в тех размерах, какие рисовались провинциальному воображению.
Если в 1918 году забвение истины — «организация не терпит импровизации» — могло быть расценено только лишь как полубеда, то упорное забвение той же истины в 1919 году привело уже к катастрофе.
Располагая всеми возможностями для своего усиления, Добровольческая армия ко времени решительного столкновения с большевиками оказалась настолько обессиленной и обескровленной, что исправить органические недочеты всей системы не могла и легендарная доблесть фронта. В то время, когда добровольческие части в бессменных, тяжелых боях истекали кровью, неустроенный, развращенный тыл наносил фронту более тяжелые удары, чем красный враг.
Отсутствие должного управления освобожденными областями создавало в районах, отдаленных от магистралей, полное безначалие и вытравляло у населения веру в законность и порядок белых. Первоначальное сочувствие обращалось сперва в равнодушие, а затем в явное неудовольствие.
Выйдя на Большую Московскую дорогу и преследуя грандиозные государственные цели, Добровольческая армия психологически продолжала быть армией кубанского и донецкого периодов, со всеми приемами и взглядами тех периодов. В этом и заключалась наша трагедия и первопричина будущих неудач.
Приступая по выходе из Донецкого бассейна к устройству государства, необходимо было применять и соответствующие методы государственного строительства. Этого не было сделано, и жизнь хронически опережала добровольческое творчество.
Вместе с тем наше главное командование, по-видимому, излишне опасалось упреков в «реставрационных симпатиях» и стремилось всячески выявить свою лояльность в этом вопросе. Логическим последствием подобных стремлений явилась необходимость издания целого ряда новых законоположений. Кодификационное творчество, проявляемое наспех и в явно ненормальных условиях гражданской войны, не могло, конечно, охватить всех сторон государственной жизни. В своей массе новые законоположения считались «временными» и обычно служили дополнением или частичным изменением как Свода законов Российской империи, так и законодательства Временного правительства. В итоге правительственные мероприятия Добровольческой армии отличались неопределенностью и потому никого не удовлетворяли. Для правых генерал Деникин был слишком левым, для левых — слишком правым.
  
Не подлежит сомнению, что если Добровольческая армия заняла бы Москву, то все остальное так или иначе, но устроилось. И если этого не случилось, то основной причиной краха белой борьбы на юге России надо считать несовершенство нашей военной системы.