Кризис добровольчества

Офицеры, перешедшие от большевиков или взятые в плен, если они не были коммунистами, решительно никаким репрессиям не подвергались. Все они для испытания назначались рядовыми в строй и после небольшого искуса уравнивались в правах с остальными офицерами полка.
Для характеристики офицеров, служивших раньше у большевиков, приведу два наиболее ярких примера.
Однажды полк вел бой с превосходными силами красных. В тылу у нас находилась река с единственным мостом. Большевики напрягали все усилия, чтобы захватить эту переправу, что поставило бы полк в катастрофическое положение. Батальон, прикрывавший путь к мосту, явно изнемогал. Я снял с отдаленного участка, на котором только что была отбита атака, роту и приказал ей бегом двигаться на поддержку. Рота могла прибыть не ранее 30–40 минут, а в это время уже обнаружилось, что большевики заходят в тыл атакованному батальону. Чувствовалось, что сейчас решится участь не только боя, но и полка. Стрельба с нашей стороны умолкала. Зловещий признак!.. В этот критический момент один из офицеров, взятый незадолго перед тем у большевиков, сорвал свои погоны и стал уговаривать других последовать его примеру и сдаться.
  
Узнав об этом, я приказал тут же расстрелять малодушного офицера, что и было немедленно исполнено. Эта трагическая сцена произвела сильнейшее впечатление…
Показалась спешащая на поддержку рота, и батальон был двинут в контратаку. Большевики отхлынули, а мы взяли более 300 пленных, 6 пулеметов, много оружия и патронов. Описанный бой был отмечен в официальных сводках штаба главнокомандующего…
Другой пример выявляет тип офицера, противоположный первому.
В период боев под Курском я направлялся с подпоручиком Глобой на один из участков полка. По пути встретили партию пленных.
На мой вопрос, есть ли среди них офицеры, послышался ответ:
— Я офицер, господин полковник.
Взяв руку под козырек, передо мною вытянулся небольшого роста коренастый человек 33–35 лет.
· Как ваша фамилия?
·
· Поручик Трохимчук.
·
· Где вы раньше служили?
·
· В мирное время был сверхсрочнослужащим в N-ском полку, а на войне произведен в офицеры.
·
· Как же вам не стыдно было воевать против нас?
·
· Да уж так сложились обстоятельства, господин полковник.
·
При этих словах голос Трохимчука как-то дрогнул. Что-то хорошее и честное слышалось в ответах пленного,
· Желаете у нас служить?
·
· Так точно, желаю.
·
Поручик Трохимчук был зачислен в одну из рот, но не в ту, которая его пленила.
В течение двухнедельных боев я несколько раз справлялся, как держится Трохимчук, и ротный командир всегда отзывался о нем как о примерном офицере.
Однажды мне надо было во что бы то ни стало удержать переправу, выводящую во фланг нашего расположения. К тому времени полк понес большие потери. Почти все ротные командиры и много офицеров были выбиты. Это был очередной кризис, когда кровью восполняли недостаток сил и недочеты армейской организации. На переправу можно было выделить только полуроту крайне сла-бого состава при пулеметах. Туда требовался офицер во всех отношениях надежный. Я вспомнил о поручике Трохимчуке и, узнав, что он цел, вызвал его к себе.
· Поручик Трохимчук, мне необходимо удержать такую-то переправу, и для ее обороны можно выделить только полуроту с двумя пулеметами. Я хочу назначить вас командиром этой полуроты.
·
· Покорно благодарю, господин полковник.
·
· Имейте в виду, что если большевики вас собьют, то положение полка будет тяжелым.
·
· Понимаю.
·
· Смотрите, поручик Трохимчук, удержитесь. Я вам верю.
·
· Конечно, я служил у большевиков… И не могу ничего вам доложить, но вы сами увидите, господин полковник…
·
Поручик Трохимчук действительно выполнил свое обещание.
Несмотря на тяжелое положение, он удержал переправу, потеряв убитыми и ранеными более половины своей полуроты. В конце боя, когда положение уже упрочилось, он был убит.
Много лет прошло с тех пор, но я всегда с волнением вспоминаю этого честного офицера…
 
ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ БОИ
По овладении железнодорожной линией Белгород — Сумы полк продолжал наступать к северу и, форсировав реку Псел, овладел городом Суджей. После нескольких дней передышки бои вновь возобновились. С каждым днем уширялся «белозерский уголок» на городском кладбище.
Согласно армейским директивам, наступление полка было приостановлено. Необходимо было выровнять фронт корпуса и подготовиться к овладению Курском. Большевики, оправившись после падения Харькова и видя наше энергичное наступление, понимали, что развязка приближается. Они всемерно усиливали свой фронт и, пользуясь перевесом в силах, упорными боями обессиливали Добровольческую армию. Белый фронт был предоставлен собственным силам и знал, что армейских резервов нет.
Еще на станции Готня в мое распоряжение прибыл сводный батальон 31-й дивизии, приступивший к формированию явочным порядком. Без обозов, бедно снабженный материальной частью, ибо был двинут на фронт в период для себя наименее благоприятный, батальон все же был силен духом и дрался хорошо. Командира батальона полковника С. и его помощника полковника Т. я знал еще раньше. Это были прекрасные боевые офицеры. Несмотря на прибытие этого батальона, наши силы во много раз уступали большевистским. При таком неравенстве мы могли иметь успех только при наступлении, то есть тогда, когда располагали инициативой боевых комбинаций. Оборонять же слабыми силами 20-верстный фронт являлось задачей тяжелой и неблагодарной.
В Судженском районе я являлся старшим войсковым начальником. Все мои подчиненные несли мне свои заботы, свои огорчения и тот упадок душевных сил, какой иногда переживают в период затяжных боев самые мужественные люди. Я обязан был всех выслушивать, ободрять и переливать свою волю в душу тех, кто в этом нуждался. Только свои силы я должен был черпать в самом себе. Мне не к кому было обратиться ни за советом, ни за нравственной поддержкой. Подобное душевно-волевое одиночество было особенно тяжело. Штаб полка был связан телеграфной проволокой со штабом дивизии, и этим исчерпывалась моя связь с внешним миром. Я не хотел докучать какими-либо жалобами начальнику дивизии. Не позволяла гордость, да к тому же я знал, что он бессилен мне помочь. И словно угадывая мое одиночество, генерал Витковский с особой сердечностью вел со мною телеграфные переговоры, сообщая новости общего характера и обнадеживая скорым переходом в наступление. Дней через семь после занятия Суджи начальник дивизии посетил полк, и его приезд внес значительное разнообразие в нашу монотонную боевую жизнь. В беседе наедине генерал Витковский предупредил меня секретным порядком, что в ближайшие дни ожидается усиление красных сил. И действительно, очень скоро стали попадаться пленные вновь прибывших частей. После 12-дневной обороны Суджи я вынужден был оставить город и отвести свои части к Мирополью в надежде, что этим отходом уменьшу свой участок по фронту и тем выиграю в силе. Подойдя к Мирополью и соединившись со штабом дивизии, я узнал, что усилившиеся большевики сбили не только меня, но и другие части дивизии. Мои надежды о сокращении фронта не осуществились: мне был дан участок протяжением до 30 верст. Полк же имел к тому времени около 800 штыков. Подобное несоответствие сил и пространства ярко свидетельствует, что уже в августе назревал кризис, какой в дальнейшем привел Добровольческую армию к катастрофе. Резкое несоответствие сил белых и красных создалось не внезапно, а постепенно. Не только мудрая предусмотрительность, но и очевидная действительность властно требовали энергичного формирования новых частей. Формирования, подобные батальону 31-й дивизии или прибывшему у Мирополья в мое распоряжение Олонецкому полку, имевшему 200–250 штыков (остальные были безоружны), являлись нарушением элементарных основ военного дела…