Шалунья (ЛП)

— Ну… вот почему мы не встречаемся с жокеями.
Сэди смеется, слегка подталкивая “Взлетную полосу” каблуками. — Ты будешь удивлена.
Я бы очень хотела, чтобы мужчина хоть раз удивил меня по-хорошему.
И не говорите мне, что Рамзес сделал это сегодня утром… Будет ли что-то хорошее от Рамзеса, еще предстоит выяснить.
Я все еще в десятитысячной степени взволнована свиданием с Заком Симмонсом. Он говорил без умолку с того момента, как я села в его машину, а я не слышала ни слова, потому что снова и снова прокручивала в голове телефонный звонок Рамзеса.
Что он имел в виду… что я могла сказать… и почему, черт возьми, я вообще решила, что это хорошая идея — привлечь его внимание.
Я стала жадной. Возгордилась собственным успехом.
Симмонс заказал закуски, не спросив, чего я хочу. Мне плевать, я даже не голодна, но мой мозг — это калькулятор, и он всегда ведет счет.
Он мой клиент уже около года. Он платит больше всех. Он также самый скучный, поэтому я беру с него самую высокую плату. Называю это "нудным налогом". Хотела бы я повышать его каждый раз, когда он упоминает бойфренда своей бывшей жены.
Эйден появился в прошлом месяце. У него длинные волосы и мотоцикл. Хотела бы я похвалить бывшую Симмонса за то, что она нашла такой идеальный способ залезть ему под кожу. Он, наверное, раз двадцать повторял мне, как ему все равно и как это его нисколько не беспокоит.
— Он водит моего ребенка на игру "Метс" по моим абонементам!
— Паркер не любит бейсбол, — напоминаю я ему. — Ты должен сводить его на "Гамильтона".
— Я ненавижу Бродвей, — говорит Симмонс, ничуть не заботясь о том, что его ребенок чувствует прямо противоположное.
Я не знаком с этим ребенком, но я веду досье на всех своих клиентов. После каждого свидания я записываю все, что они мне рассказывают, так что, возможно, я лучше представляю, чем увлекается сын Симмонса в эти дни, чем он сам.
Мой телефон вибрирует на коленях от уведомления. Я опускаю взгляд и вижу, что акции Келлера упали еще на десять пунктов. Его первичное публичное предложение в провале. VizTech стоит вдвое меньше, чем сегодня утром.
— Почему ты улыбаешься? — спрашивает Симмонс.
— Потому что сегодня была твоя важная встреча за обедом.
— Ты помнишь. — Симмонс выглядит довольным.
Нет, я просто записал. Теперь мы можем поговорить о том, что меня действительно интересует.
— Как все прошло?
— На высоте. — Симмонс с удовольствием откусывает креветку от тарелки между нами. — Должны заключить сделку к концу недели.
У меня есть источник, который утверждает обратное.
Прежде чем я успеваю потребовать подробностей, на мою тарелку падает тень. Очень большая тень.
— Блейк. — Точный тон его голоса, кажется, растопил все внутри меня. — Мы не закончили наш разговор.
Я медленно поворачиваюсь, чтобы дать себе время подумать.
Рамзес стоит позади меня в черном костюме и выглядит так, будто он пришел сюда, чтобы совершить на меня покушение. Говорят, он вырос в Бушвике, и я думаю, что он специально культивирует этот образ — руки боксера, постоянная пятичасовая тень.
Это действует на Симмонса. Он откладывает недоеденную креветку и делает глоток вина. — Я не знал, что вы знакомы.
— Я на ужине, — холодно сообщаю я Рамзесу.
— Я присоединюсь к тебе.
Он хватает стул с соседнего стола и тащит его к себе, опустив всю массу на четыре тощие ножки. Метрдотель смотрит, как он это делает, и ничего не говорит. Чтобы заказать столик в этом заведении, плебсу понадобится не один год, но Рамзесу наверняка позволят пройти на кухню и приготовить себе жареный сыр.
Власть — это когда ты делаешь все, что хочешь, и никто не смеет сказать тебе "нет".
Удовольствие — это смотреть в лицо влиятельному человеку и говорить ему, чтобы он отвалил.
— Рамзес, — говорю я ласково. — Отвали. У меня свидание.
 
Повесить трубку было приятно.
Проклинать его — это очень эротично.
Все мое тело пульсирует, волосы встают дыбом, запах орхидей в вазе между нами — как удар в лицо. Он огромный, чертовски страшный, и он в шести дюймах от меня, меняя температуру в комнате — моя левая рука теплее правой.
Симмонс смотрит между нами, пытаясь понять, что происходит.
Рамзес не злится, что я сказала ему отвалить. Вообще-то я на сто процентов уверена, что ему это понравилось. Он ни на секунду не прерывал зрительного контакта. Даже когда он притащил стул, он все время смотрел на меня.
Его голос — это басовый динамик, установленный вровень с моим позвоночником. — Мы не закончили переговоры.
— Мы и не начинали. И не собираемся — я занята.
— Это прекрасно.
Рамзес откидывается в кресле. Под ним раздается треск. Не легкий скрип, а настоящий треск. Он не выглядит обеспокоенным. Я жду, когда все рухнет.
Он опирается одной тяжелой рукой на стол, кончик его пальца едва касается зубца вилки Симмонса. У него огромные руки, но они не неуклюжие, как можно было бы ожидать, они красивой формы, просто чертовски большие. Каждое движение намеренно, включая касание вилки. Рамзес — пересекатель линий и подстрекатель. Все, что он делает, направлено на то, чтобы вы были в напряжении.
— Я здесь не для того, чтобы с тобой разговаривать, — говорит он мне. — Пока.
Он поворачивается и смотрит на мою спутницу за ужином.
— Ты искал кого-то, кто спасет вас в сделке с Allscape… Моя фирма сделает это, и мы установим цену в 90 долларов за акцию, если вы встанете и уйдете прямо сейчас.
Симмонс не уступает. Он акула, которая каждый день убивает и пожирает в кроваво-красных водах Манхэттена.
Я ожидаю, что он будет кусаться в ответ. Или, по крайней мере, будет сопротивляться.
— Прости, Блейк, — бормочет он, освобождая свое место.
Вот так просто актив, на создание которого я потратила целый год, испаряется в воздухе.
Остался только человек, занимающий вторую половину стола.
Рамзес берет вино Симмонса и допивает его. — На чем мы остановились?
Я чертовски взбешена. Мне хочется взять свое мерло и выплеснуть ему в лицо.
Он видит, как я зла. Он перестает ухмыляться и садится в кресло, подняв руки, словно думает, что я могу на него наброситься. — Ладно, это было немного тяжеловато.
— Ты попал прямо в точку.
Каждое слово, вылетающее из моего рта, — это динамитная шашка. Если Рамзес зажжет еще одну искру…
Он старательно сохраняет нейтральный тон.
— Мне пришлось открыть вакансию в твоем списке. — В его голосе проскальзывает нотка веселья. — Хотя, возможно, мне стоило подождать, пока освободится место Келлера… Не думаю, что он сможет позволить себе тебя еще долго. Надеюсь, он платил тебе не акциями.
— Надеюсь, ты не думаешь, что я буду держать его.
Слова вылетают прежде, чем я успеваю остановить себя. Рамзес делает паузу на полсекунды, чтобы отложить это в памяти.
Черт, черт, черт! Он так чертовски бесит. Я совершаю ошибки.
— Я перегнул палку, — говорит Рамзес. — Может, начнем сначала?
У него такие темные волосы, что я ожидала увидеть карие глаза, но на самом деле они голубые. Голубые, как ночное небо — глубокий индиго с блестками, похожими на далекие звезды.
Мне кажется, что я испытываю точно такие же ощущения, как человек, который только что пристегнул себя к ракете и зажег фитиль.
Я говорю: — Я оставляю себе три миллиона.
— И что мне это даст?
— Это даст тебе первое свидание.
Эта злая улыбка уже снова расползается по его лицу. Я наклоняюсь через стол и смотрю ему прямо в глаза.
— Позволь мне внести ясность: если ты снова будешь так себя вести, пытаться запугать других моих клиентов, то самое близкое, что ты получишь от меня, — это взгляд через переполненную комнату. Я НЕ работаю с людьми, которые не уважают мои границы.
— Понятно. — Улыбка Рамзеса теперь лучше скрыта, но я вижу, как она притаилась в уголках его глаз и рта. — Каковы твои правила?