"Фантастика 2024 -156". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Врата, льющаяся на глаза вода, вылезшие из стен фигуры слуг — это ничего, это вступление. Здесь, где дальше некуда, мой пыл меняет знак на минус. Все врата пройдены, впереди круг пустоты, зев истребления. Всесильный не охотится за нами! мы сами валим к нему толпами и как песок сыплемся в бездну, которая не наполняется. От неё не увернёшься. И пока я по эту сторону, чёрный круг меня здорово волнует. Так волнует, что руки дрожат. Меня бесит, что я не могу понять — полый он или жидкий? В нём ни лучика света; глаза болят, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в ровной черноте, где нет размеров, нет глубины, прямо-таки ничего нет! От этой неприступности начинает трясти. Появляется дикое, сперва смешное, а потом всё более жгучее желание потрогать издевательскую, непроницаемую пустоту. Или хотя бы подползти к краю и позвать. Нет, я вовсе не хочу, чтобы мне кто-то ответил! просто почуять, оценить по эху, велика ли пропасть...
  
Велика ли смерть? большая она или маленькая? как успеть разглядеть её, когда явится? залюбоваться или обмереть — неважно, но я должен знать, проглотит она меня равнодушно или заметит, что кто-то в неё провалился, какой-то живой человек с лицом, с именем?
Я выкликал. Не здесь. Это было давно. Не люблю вспоминать. Наверх я выбрался другим. Всесильный научил, как жить. Меня ломало. Хуже всего далось убийство; потом стало легче, но первый убитый иногда снится. Он является мне по-всякому. То скажет: «Я выжил, я прятался», то начинает рассказывать всякую чушь, словно мы друзья, то возится в соседней комнате, скребётся в дверь — я не вижу, но знаю: это он, и вовсе не живой. Противно. Надо войти и добить, искромсать его кинжалом, а я не могу. Кажется, открою дверь, а там...
...вот этот зал, и он, стоя на краю бездны, делает мне знак: «Пойдём, пора. Хозяин ждёт».
Тень сна срывается с глаз, как повязка, — да, я нахожусь в зале.
Здесь всё иначе, всё по-другому — и звук, и свет. Я повязан, омыт, я принадлежу Учителю, таящемуся в кладезе. Никто не скажет, что я плохой ученик.
Невысокий, но обширный зал под сводом цвета угля озаряют скрытые светильники; здесь всё алое и чёрное, иного цвета нет. По кругу в стенах багровеют ниши, где стоят слуги жрецов, вдоль стен тянется ровная площадка, а в центре покатого пола зияет кладезь. Над краем обрывается платформа без перил, напротив возвышается кафедра. Торчащие друг против друга, они обозначают два пути — падение и взлёт.
Тем немногим, кто призван сюда, отведены две ниши на черте, идущей под прямым углом к линии кафедры и платформы. Я — в открытой нише. Выемку напротив отделяет силовой барьер, обозначенный контрольными лучами, похожими на светящиеся прутья решётки.
Вот они! Их вталкивают одного за другим. Они рыскают глазами, взгляды беспомощные и затравленные. Только эйджи. Ни слишком молодых, ни пожилых. Одеты беспорядочно, в нарядах попадаются части полётной формы — тонкие палевые, серо-синие или перламутрово-серые брюки с узкими тёмными или серебряными лампасами, лёгкие куртки со стоячими воротниками, с множеством пристяжных лямок и карманов...
Оказавшись в закрытой со всех сторон нише, они судорожно оглядываются, переговариваются шёпотом, стараясь держаться ближе к стенам и друг к другу, но в нише нет ни тени, ни углов, где можно спрятаться в надежде, что тебя не заметят. Как свины или кролы, которых живьём предназначили псям.
Обычно чужакам хватает одного захода, чтоб нанюхаться духа Чёрного святилища. Даже в Эрке вздрагивают, когда слышат о нём. Наша детвора вникает сызмала — есть алтарь Звезды, в начале рейда там гадают об удаче, а в конце благодарят Всесильного. Дары всегда одинаковы, разница лишь в числе и качестве. Толков и слухов об этом — не счесть! Перед удальцами мужичьё расступается, но появись отряд чёрных слуг — всех как пылесосом в норы втянет. Кого чёрные уводят, тот не возвращается. Бывает, слуги приносят обратно скелет для погребения в костнице.
Вот бы послушать, что бормочут эйджи в нише. Всем сделали намёк на то, чем может кончиться прогулка. Йо, как их давит! вон, одна стучит кулаками в стену, только что головой не бьётся. Мается. Другой снуёт из стороны в сторону, руки напряжены, скалит пасть; руганью душу отводит. Третий обхватил голову, зажмурился, раскачивается и, похоже, воет. Четвертый на коленях, рукой тычет в лоб, в живот и от плеча к плечу, потом поклон; губы что-то постоянно проговаривают. Ага, этого можно исключить из списка на допрос — того, кто закинул якорь в облака, не прошибёшь. Кто-то сидит, уныло свесив голову, другой тормошит его...
А вот эта не труслива, выходит почти к самым лучам — молодая эйджа в грубой вязаной кофте поверх кирпичного полётного комбеза, в раздолбанных спортивных туфлях. Причёска гладкая, узел на затылке сколот деревянной шпилькой, а на лоб свисает высветленная чёлка. Лицо словно холодом стянуто, широкие глаза застыли — смотрит в кладезь.
Тоже вычисляешь, как он тебя встретит? Не догадаешься, не надейся — человечьего ума не хватит. Я и сам теряюсь.
Лучи и силовой барьер не держат меня. Кладезь — рядом, он открыт. Только на миг заглянуть... Неужто смелости не хватит?.. о чём я? разве можно туда смотреть? Плат, ковш замогильной воды, сухое касание губ Бо Арангака — я уже отдан склепу, я прописан в нём, как гражданин в граде, я свой среди умерших! Мне ли бояться?!.. Я хочу, я хочу раньше срока узнать, чем Всесильный воздаст верному ученику!
Эйджи? они просто провалятся, как грязь в Отхожее Жерло. А я? разве я не удалец, не воин?! я сделал всё, что велел Учитель!
Неподвижная эйджа в нише напротив шевелит губами. Тоже молится? или проклинает? на каком языке она шепчет?..
«А ты пройдёшь по семицветному мечу на облака?»
Она не могла этого сказать. Это не линго! не её голос!..
Голос парня.
«Меч-радуга острый. Ты будешь идти босой по лезвию. Я уже пробовал. Кровь текла по радуге. Каждый раз я срывался и падал в подземное пламя. Оно очень жаркое. Я горел. И опять шёл по мечу...»
Я делаю движение вперёд — голос, льющийся издалека, слабеет и тает. Я в самом деле слышу или мне блазнится?.. Ещё шаг. Какие-то неслышные слова... я ловлю исчезающий шёпот убитого.
Кладезь надвигается. Он слегка покачивается бездонным зеркалом, он поворачивается ко мне — большая линза пустоты.
За барабанными ударами возникает тонкая звенящая мелодия; затем всё обрывается, и раздаётся угрюмое многоголосое пение. Я отдёргиваю ногу — ещё шаг, и я ступил бы на скат. Спев призыв, голоса смолкают, но вдруг возникают вновь — нездешние, тягучие.
Жрецы в глухих островерхих куколях выплывают из мрака, совершая тайный, кружащийся, медленный танец.
Они ведут бессловесную подземную песнь, похожую на долгий сдавленный вой заживо погребённого. Словно в каком-то неживом громадном теле, в бесформенной глыбе, рудной жиле или механизме, возникла душа — и она слепо мучается в сердцевине холодной недвижимой массы, терзаясь вне времени во мраке охватившей её скорлупы.
Хоровое пение крепнет, становится отчётливей, страшней. Я слышу в нём пробуждающийся гнев, напряжение горячих мышц, скрип великанских суставов. Вот впервые разинуласъ жаркая пасть — нота отверстого горла звучит мощным «Ааааа!». Гигант распрямляется, горбатая спина его становится гибкой и могучей, угольная плоть его сочится и парит едким кипящим потом, низкая голова ворочается на вершине широкого торса, вырастая из необъятных плеч.
Хор переполнен яростью убийства и радостью мести. Из слитных, ожесточившихся голосов как будто вырастает фигура, устремлённая с угрозой к небу. В лютой злобе и пылающей боли лопаются пузыри глаз на взбухающем лице. Кратеры глазниц извергают багровое сияние, лава стекает по каменным щекам. Голоса взвиваются криками, вспыхивают восклицаниями, сплетаются в судорогах первых слов: Я! Я! Ты — это Я! Сила во мне! Сила Твоя!
  
Это песня? разве это жрецы поют?.. Голоса уже не принадлежат певцам, они складываются в гулкие, громовые слова Всесильного, овладевают всем — и камнем, и живыми тварями. Он является на зов великого выкликания и заполняет собой мир. Нет сил устоять. Я дышу им, живу им, он мной правит. Я растворяюсь в нём, я почти исчез...